Новости ЛУ

Михаил Хачатуров

Комикс,

или Печальная история

одного терминологического недоразумения

История комиксов в России – наглядный пример того, как неудачный термин может дискредитировать целый вид искусства, в ХХ веке переживший мощнейший творческий всплеск, сравнимый разве что с кинематографом – ещё одним детищем рубежа прошлого и позапрошлого столетий.
При слове «комикс» в голове у нас как правило возникает одна, единая и неделимая ассоциация – накачанный мужик с челюстью-бульдозером, летящий кого-то спасать. Куда, зачем – неважно; важно, что «спасать» и важно, что «летящий». Да, это действительно «комикс» – но в том-то и дело, что на большинстве европейских языков понятие «комикс» (англ.
comics) – только это и ничто другое, а именно произведение массовой американской культуры, выпускаемое гигантским тиражом в виде тонкой брошюры на газетной бумаге, и повествующее о похождениях непобедимого супергероя, будь то хорошо известные у нас Супермен, Бэтмен, Спайдермен или менее известные Фантом или Капитан Америка. Рассчитаны такие издания на массового (во всех смыслах слова – как в сугубо количественном, так и в качественном) читателя и редко претендуют на что-то большее, чем сиюминутное развлечение. Важная отличительная особенность подобных брошюр – стандартный, отработанный десятилетиями формат (примерно 17х26 см – в комикс-индустрии его так и называют «американским») и предельно доступная цена. Например, если вы во Франции скажете «я люблю комиксы», вас поймут совершенно однозначно: вы любите такие вот брошюрки про супергероев. А потом, скорее всего, добавят с сочувствием: «А я вот комиксы как-то не очень, я предпочитаю "банд дессине"» – и в доказательство покажут альбом, содержание которого на взгляд непосвящённого человека (иными словами, на наш с вами) ничем не будет отличаться от «комикса» – те же картинки, те же пузыри с текстом, разве что обложка твёрдая и формат побольше.
А всё почему?... Потому что в русском языке НЕТ другого слова для обозначения произведений, в которых соединены текстовая и иллюстративная составляющие – что 20-страничная брошюрка про незамысловатые приключения какого-нибудь Халка, что 600-страничный графический роман, затрагивающий основополагающие вопросы бытия, по-русски будет называться «комиксом». Причём слово как таковое существует у нас давно, а вот произведений, которые им описываются, долгое время не было и в помине. Так произошла печальная дивергенция – существуя в отрыве от содержания, слово обросло другими, отнюдь не номинативными смыслами, которые постепенно сфокусировались в один-единственный: «комикс – это плохо». Проверьте: если в разговоре вдруг всплывёт слово «комикс», ваш собеседник, особенно если он любитель словесности, немедленно отреагирует: «Ой, я это не люблю. Комиксы, это... (вставить на выбор: "кошмар", "безвкусица", "оболванивание молодёжи", "недо-литература" – вариантов масса)». Хотя при ближайшем рассмотрении выяснится, что он за всю свою жизнь ни одного комикса (даже того, что про супергероев!) и в руках не держал... Забавно получается – никто комиксы не читал, но все знают, что это плохо.
И всё бы ничего, если бы этот негативный ореол окутывал действительно одни только «комиксы» (те самые – «американские, массовые...» – ну, вы помните), так нет! Из-за отсутствия развитой терминологической базы под горячую руку блюстителей культуры попадает любое произведение, состоящее из картинок с текстом внутри... Вот тут самое время вспомнить, как говориться, историю с географией.
Так сложилось, что в минувшем веке на планете сформировалось три главных очага мирового комикса, три ведущих центра кристаллизации идей и три способа их практической реализации, расположенные к тому же на трёх континентах: франкоязычная Европа (Франция, Бельгия, Швейцария), США и Япония. В каждом из очагов этот вид искусства начал развиваться совершенно по-разному, подчиняясь разным законам, причём не только художественным, но и финансовым (стоимость издания, затраты на его производство), юридическим (особенности налогообложения, системы распространения), социальным (доступность изданий для разных слоёв общества, ориентация на ту или иную аудиторию.
В силу определённого стечения обстоятельств в Европе эпицентром развития комиксного искусства, его, если хотите, идеологическим авангардом, стали в первую очередь, Франция и Бельгия. Именно там комиксами раньше других начали интересоваться солидные издатели, именно там в комиксную индустрию начали вкладываться большие деньги. Удивительно, но факт – многие художники из Испании, Италии, даже Аргентины (несмотря на географическую удалённость, аргентинская школа тяготеет именно к европейской традиции), приобрели известность у себя на родине только после того, как их книги были изданы во Франции, причём на французском языке; так что наряду с английским и японским французский можно смело назвать комиксным языком глобального значения – в том числе, с точки зрения развитости специальной терминологии.
Так вот, для обозначения европейской продукции во франкоязычных странах существует специальное понятие – «банд дессине» (bande dessinée), или просто «бэ-дэ» (BD). В буквальном переводе – «рисованные ленты», куда входит всё многообразие её современных форм, от коротких журнальных стрипов (англ. strip– короткий комикс объёмом меньше одной газетной полосы, состоящий из небольшого количества кадров, в среднем трёх-пяти) до объёмных фолиантов с десятками тысяч рисунков.
Свои, не заимствованные из других языков термины для обозначения комиксов существуют и во многих других европейских странах, особенно там, где сложилась аутентичная культура рисованных историй, сформировалась серьёзная национальная школа – Италии, Испании, Нидерландах, Финляндии; однако французская система приоритетна прежде всего потому, что в комиксном плане все эти страны зависят от состояния именно франкоязычного рынка – единственного в Европе, который позволяет авторам регулярно издаваться и жить за счёт своего творчества. Даже сочиняя на родном языке, европейские комиксисты – от дебютантов до признанных мэтров с мировым именем – знают, что сначала выйдет французская версия их альбома, и только потом, если всё пойдёт хорошо – национальная. Единственное исключение – юмористы, тяготеющие больше к карикатуре, к гротеску (порой доведённому до предела), нежели чем к полноценному комиксу; таким авторам нормально существовать и издаваться помогает пресса (подобная ситуация весьма характерна, например, для Турции, Норвегии, Швеции).
Однако идём дальше. Для японских рисованных историй, как во Франции, так и во всем мире, используется традиционное название «манга» (впрочем, сейчас в комиксном мире принято брать шире и говорить не только о японской продукции, которая ещё совсем недавно царила в этом сегменте безраздельно, но и о стремительно набирающих популярность корейских и китайских аналогах – «манхве» и «маньхуа» соответственно). Любопытное наблюдение: здесь отрыва этикетки от товара не произошло – слово «манга» в России появилось одновременно с соответствующим продуктом и не приобрело устоявшегося негативного содержания; в зависимости от социально-возрастного среза слово «манга» либо вообще не вызывает никаких ассоциаций, либо вызывает самые что ни на есть позитивные. Большинство россиян по-прежнему ни комиксов, ни манги в глаза не видели, однако, на первое слово выработалось стойкое отторжение. Его применение в повседневном обиходе ограничено иронически-уничижительным контекстом (при этом никак, ни в малой степени, не связанным с самими комиксами!), а на второе не выработалось абсолютно ничего, кроме того, что оно означает буквально.
Ну, и наконец, для американской продукции, как уже говорилось, зарезервировано собственно слово «комикс», причём для француза базовым является понятие «банд дессине». Оно много шире понятия «комикс»: говоря «bande dessinée» француз может включать туда и «Людей-Х», и даже мангу; говоря «comics», он будет иметь в виду исключительно супергероев. Заметьте – не американскую комикс-продукцию в целом, а именно супергероев, ибо Дисней и компания это тоже «банд дессине»! Разумеется, приведённая диверсификация отражает современное состояние дел, однако если мы будем чересчур углубляться в историю специальной терминологии, можно запутаться окончательно – это тема для отдельного исследования; сейчас нам важно не то, как система развивалась, а то, к чему она в итоге пришла.
Но это всё, что называется, «там». А что же «тут», у нас-то что?... А у нас вот что: в России для всей не-азиатской продукции (а зачастую и для неё тоже)  существует единое понятие – «комикс», и несмотря на многочисленные попытки придумать благозвучный эвфемизм, ничего по-настоящему удачного на горизонте пока не появилось. Единственное словосочетание, более или мене закрепившееся в профессиональной среде (а именно профессионалы комиксоиздания больше других стремятся избавиться от «нехорошего» слова – вот и потеют издатели да художники на словотворческом поприще!) – «графический роман» (калька с англ. «
graphic novel», франц. «roman graphique»). Однако этот термин в лучшем случае может описывать лишь один из многочисленных жанров комиксной продукции: длинное, от ста страниц (верхняя граница отсутствует), как правило чёрно-белое повествование со сложным сюжетом (часто автобиографической направленности – но это отнюдь не обязательное условие), рассчитанное на взрослую аудиторию. При всём уважении к горячо мной любимой франко-бельгийской классике назвать, скажем, «Приключения Астерикса» «графическим романом» можно только с очень большого. А таких примеров большинство – как ни крути, а наиболее успешными сериями были и остаются те, что рассчитаны на все возрастные аудитории, «для молодёжи от 7 до 77», как весьма метко сформулировал знаменитый бельгийский журнал «Тентен» («Tintin») почти семьдесят лет назад. А «графический роман» – изобретение достаточно новое (и сам термин, и подпадающий под него тип художественных произведений), переживающее свой расцвет именно сегодня. Подверстать под него всё многообразие комиксной продукции за целый век, во-первых, невозможно, во-вторых – опасно, это приведёт к окончательному размытию смысловых и терминологических границ. К тому же у этого термина даже на Западе довольно много противников. Один из непререкаемых американских классиков (причём как раз-таки графического романа!) открыто называет его «фиговым листком», продолжая упрямо использовать слово «комикс». Ибо справедливости ради необходимо отметить, что слово это имеет не самое гордое звучание не только в русском, просто у нас обструкция ни в чём, по сути, не повинного термина доведена до абсурда.
Ещё были попытки ввести в обиход понятие «рисованные истории» (или даже «ристории»), но оно также не смогло адекватно заменить пресловутый «комикс» – использовать-то его используют, внимательные читатели заметят, что я и сам не раз применил его в этой статье, но исключительно в качестве вспомогательного синонима, чтобы не слишком повторяться. Однако не только вытеснить, но даже хотя бы чуть-чуть подвинуть пусть «нехорошее», но ёмкое и короткое слово «комикс» никакие «рисованные истории» не в состоянии... Тут нужно что-то по-настоящему меткое, хлёсткое – тогда и приживётся! Никакие искусственные построения не помогут – слово должно быть живым, хорошо звучащим и понятным всем без исключения, а не только специалистам.
В принципе, русскоязычный синонимический ряд, описывающий интересующий нас вид художественных произведений, не так уж беден. Помимо уже упомянутых «графического романа» и «рисованных историй» это и «графическая новелла» («...повесть», «...рассказ» – если на «роман» книга не тянет по объёму), и «рисованная литература», и «визуальная литература», и «девятое искусство» (напомню, седьмым традиционно считается кино, восьмым – телевидение)… Можно ещё что-нибудь интересненькое придумать, прямо сейчас – трудно что ль?... Но!!! Для статьи или лекции всё это замечательное словотворчество годится, а вот для коммерческого и бытового использования – нет... А слово нужно, ох, как нужно! Уверен, если удачный термин, адекватно замещающий несчастный «комикс», вдруг найдётся, этот вид искусства, во всём мире давно и прочно занимающий достойное место среди прочих способов художественного самовыражения, начнёт стремительно развиваться и у нас тоже. Я давно подметил, что на самом деле россияне любят комиксы, просто... они об этом не знают. То есть, они знают слово, и знают, что оно означает что-то малопривлекательное, суррогатное, но практически первое же знакомство с по-настоящему качественным произведением резко меняет их отношение – нет, не к слову, а к скрывающемуся за ним понятию. Выступая в самых разных аудиториях с ведущими франкоязычными авторами, классиками и звёздами «девятого искусства» (ну вот, и для этого термина случилась оказия!), я видел, как у людей загораются глаза, когда они начинают понимать, какой колоссальный, поистине титанический труд скрывается за тоненькой книжкой с картинками (на создание одной 50-страничной истории у автора может уходить до трёх лет работы! Это, кончено, исключение, но год – самая что ни на есть средняя цифра) и к какому блистательному результату он может привести, если за работу берётся настоящий Мастер. И речь тут не только и не столько о графике, а именно о содержании, ибо комикс – это история, история и ещё раз история (спасибо Жану Габену за универсальную формулу). Даже очень посредственный, порой весьма неловкий на первый взгляд рисунок может сделать книгу бестселлером, если за ней стоит отличный сценарий, стоит какая-то идея, но никакой, даже самый гениальный рисунок не вытянет пустую, бессодержательную историю; такая книга может стать любопытным казусом, приятным для глаз кунштюком, но она никогда не станет событием.
Так что нужно слово, всего лишь слово – и дело пойдёт.

 От редакции: Вместе с автором статьи разделяем озабоченность отсутствием адекватного термина для столь любопытного вида искусства. И потому обращаемся к нашим читателям с призывом и предложением: придумайте вы «недостающее» слово! Победителя нашего нового конкурса ждёт подписка на наш журнал.

 

 

Сегодня в новой рубрике мы представляем нашим читателям французского художника-комиксиста Жан-Пьера Жибра, недавно посетившего Россию и встретившегося с поклонниками его творчества. На этой встрече мэтр раскрыл немало секретов, отвечая на вопросы собравшихся. 

 

Жан-Пьер Жибра:

«Я сочиняю, слушая Шопена»

 

 

Я начинал как художник-иллюстратор в прессе. Стиль, в котором я работал – карикатурный. Мне задавали новостную тему, я переводил её в карикатурный рисунок. Первый нарисовал в восемнадцать лет. Меня в то время восхищал Жан Готье, которому я и подражал. Он меня настолько очаровал, что я пытался воспроизвести его стиль. Но получалось хуже. И заметно хуже. Я не помню, у кого сказано: когда на тебя оказывает влияние один человек – это плагиат, если несколько – стиль. Поэтому мне предстояло выбрать другие примеры, нельзя ограничиваться одним Готье, хоть он и настоящий гений.

 Я начал учиться по специальности «преподаватель рисунка». В художественном училище стал погружаться в историю мирового искусства. Американского, русского. Для меня это был переходный период, поскольку учился, но чересчур глубоко не вникал. Я вёл дневник, куда перерисовывал работы других художников, которые мне нравились. И заметил, что у каждого из них есть одна сильная сторона, которая выделяет его среди других. Именно эту сильную сторону я и пытался у каждого взять. Например, у одного шведского художника Ларссона понравилась лёгкость рисунка, которая оказалась мне близка. А у кого-то брал другое.

Так шёл поиск. Он был окружён друзьями, которые тоже занимались художественным творчеством, в том числе и комиксами. И я стал входить в мир комиксов. И оказался в этой профессии именно как художник, а не как рассказчик историй. Это была моя ошибка. Представьте себе режиссёра, который поставил себе задачу снимать только красивые картинки, наплевав на сюжет. Мне потребовался год, чтобы это понять. Вначале я работал над сценариями других людей. И я был рад, так как занимался только рисунком. Пришлось дождаться 80-х годов, когда за плечами оказалось уже двадцать лет профессии. Пришлось прождать эти годы, чтобы понять: меня перестали удовлетворять эти средненькие истории.

 А поскольку мне перестали предлагать истории, которые мне бы нравились, пришлось сочинять свои сценарии. Пусть они были не на высоте, но мои. Поначалу я использовал сценарий как способ связать воедино красивые картинки, чтобы эта вселенная стала мне близка. И по мере занятия сочинительством я так увлёкся, что понял: рисунок должен отражать историю, а не стоять на первом месте.

 Насколько же колоссальное удовольствие доставляло мне сочинение историй. Когда я раньше рисовал, то делал это под рок-музыку. А теперь сочинял в кровати, слушая Шопена. И вот я лежал расслабленно на диване, закинув ноги, словно замкнутый в волшебной комнате. И мне это ужасно понравилось! Настолько, что пожалел: как же я не начал это раньше. Я потерял двадцать лет! Хотя это неправда. Когда мне было 20, дельные истории не шли мне в голову. Лишь с возрастом пришли. И мне повезло, что пока я созревал как сочинитель, мир комикса тоже изменился.

 И я перестал быть иллюстратором чужих миров, а стал – своих собственных историй. Мой первый альбом по собственному сценарию «Отсрочка» вышел в дух томах. И я был удивлён успехом. За все предыдущие 20 лет я хоть и был на виду, такого успеха не имел. Что заставило меня упасть с уютной кроватки. Волей неволей на волне успеха я понял, что придётся придумывать новое. А успех оказался такой, что мне даже говорили: получилось так хорошо, что лучше вы не сделаете. Поэтому второй альбом, тоже двухтомный, «Полёт ворона» я делал в тоскливом и нервозном состоянии. Тревожном даже. То же самое произошло с третьим альбомом «Маттео».

 – Сколько времени уходит у вас на одну иллюстрацию? И как процесс выглядит технически?

 Не могу сказать про отдельную иллюстрацию. Страница одного комикса занимает четыре-пять дней. Это серьёзные рабочие дни. У меня есть приятели, которые работают по два часа в день. Я же – не меньше восьми часов. Речь идёт именно о процессе рисования. А сколько уход на придумывание, не могу сказать. Серьёзно видишь, как продвигается твоя работа при рисовании. А при сочинительстве не знаешь, когда закончишь. Интересный момент: процесс рисования приносит облегчение, но в то же время ты им крайне редко бываешь доволен. А при сочинительстве на знаешь, как и что происходит, а результат нравится. Что это значит? Я всегда оцениваю так: как бы я к этому отнёсся, если бы это сочинил другой человек? Если нормально, то работа мне удалась. Когда перечитываю эпизоды и у меня возникает ощущение: о как здорово придумано, то считаю, что у меня получилось. Вот такой единственный критерий. Но мне доставляет удовольствие читать и удачные сочинения других авторов.

 – У вас волшебный и лёгкий рисунок и прекрасное знание анатомии. Кажется, это сложно. Вы рисуете с натуры?

 Нет, модели не использую, беру из головы. Критический момент, который мне частенько адресуют: у вас женские персонажи очень похожи одна на другую. А лёгкость, её во время работы нет, всё дается серьёзным трудом. Что касается анатомии, я посредственно разбираюсь в ней. Но со временем научился это скрывать. Меня привлекает не точное отображение точности, а некая экспрессия, которую должен производить персонаж. А это достигается как раз за счёт как раз нарушения анатомических законов!

 Как-то раз я сидел в приёмной то ли у парикмахера, то ли дантиста. Там лежали журналы с роскошными девушками на каждой странице. Часто одна и та же девушка фигурировала на пятнадцати страницах подряд. Я листал, и на одном из снимков остановился. Почему? Вроде бы одна и та же девушка. А получилось лучше именно это фото. И когда я начал его изучать, то выяснилось, что здесь её лицо оказалось чуть асимметричнее. Что и придало ей живую красоту, тогда как на других фото она выглядела как прекрасная, но статуя. В этот момент я понял, что жизнь рисунку придаёт именно асимметрия.

– Приходилось ли вам сочинять истории для других художников?

Да, такой опыт есть. Я сделал два альбома с Кристианом Дерье. Но решил остановиться на этом. Там два разных сюжета. Мне очень сложно показалось работать то с одной историей, много в неё вложить, потом выйти из неё и войти в другую. Мне нравится в моей постельке, а не где-то рядом.

– Продолжаете ли вы рисовать по сценариям других сочинителей?

Нет, я делал это 20 лет, теперь нет желания. Потому что радость сочинительства – важнейшая составная часть творчества.

– И всё же, как конкретно вы работаете?

Я никогда не начинаю рисовать, пока не пойму историю во всей полноте и не пойму, чем она закончится. Я разбиваю историю на эпизоды, прикидываю, сколько страниц на каждый понадобится. И у меня получается такая железная дорога с расписанием, у меня есть соответствующий блокнотик со значочками. И когда раскладка готова, начинаю рисовать. Но не в том порядке, в котором придумано. Я знаю, что будет. Но ещё не знаю, что будут говорит персонажи. И когда закончена раскладка, начинаю писать диалоги. И не обязательно в хронологическом порядке. Может быть потому, что всегда начинаю с более простых эпизодов, а сложные оставляю на потом. Наверное потому, что боюсь сложности. Но в конце концов и их делаю, поскольку доложен закончить.

– Что для вас проще? Рисунки или диалоги?

Диалоги на самом деле не пишу. Это скорее не написанное, а услышанное вокруг себя. Но и сочинительство тоже. Потому что услышанное надо переработать в художественную форму, так, чтобы люди подумали: эти диалоги услышаны. Обожаю диалоги как возможность отразить характер персонажа. Иногда рисунок диктует мне манеру разговора персонажа.

Часто бывает, что пишу диалог, и вдруг понимаю, что он не может существовать. Переписываю. Многие из вас, наверное, развлекались тем, что разглядывали чьи-то фото и представляли, что бы могли сказать изображённые на них люди. Иногда какой-то случай может изменить подход к манере говорения. Она может стать более жёсткой или более мягкой. А чтобы персонажи более подходили к окружающей обстановке, выглядели более естественно, я часто вспоминаю своих знакомых. Это похоже на кастинг в кинематографе, когда режиссёр заказывает: мне нужен такой-то человек. А когда ты берёшь реального человека, а он попадает в истории, а ты знаешь, как он себя ведёт в реальной жизни, то получается натурально, читатель верит. Таким образом очень легко поддерживать уровень естественности, потому что у тебя в голове сидит натуральный персонаж.

– Никто никогда не узнавал себя в этих персонажах?

Естественно, они себя узнают, поскольку я порой и внешне их рисую похожими. И потому далее это уже не мои друзья. (Смех в зале).

– Какой ваш любимый персонаж?

Обычно такие вопросы задают режиссёрам. Они отвечают: последний: Потому что я им сейчас занят. Наверное потому, что он не закончен. И у меня последний – Маттео. И он вызывает больше любопытства. На нём остановимся. Я решил придумать такого персонажа: он пацифист, но вынужден воевать. И в силу стечения обстоятельств он оказывается причастен ко всем военным конфликтам первой половины 20 века. Всё начинается с Первой Мировой войны. Потом в России он участвует в революционных процессах и в гражданской войне. Потом начинается война в Испании. И несмотря на то, что у него скопился уже достаточный набор разочарований, всё равно идёт добровольцем. И воюет за республиканцев. И закончится история с окончанием Второй Мировой войны. И мне очень интересна эта эпоха, насыщенная такими надеждами и разочарованиями, которую кидало то в одну, то в другую сторону. И события, которые происходили вокруг персонажа, подвергали серьёзным испытаниям его убеждения. Второй момент: мне захотелось сделать посвящение людям, потому что до этого я просто рассказывал истории. Мне хотелось отдать дань уважения моим дедам, которые почти всегда воевали, чтобы делать нашу жизнь лучше. Такова моя цель. Немножечко оправдать своё существование. Во Франции сложилось убеждение, что люди, подобные моим дедам – это простачки, а менее воспитанные и вообще считают их просто идиотами. Да, ушедшие люди, конечно, в чём-то не преуспели, но у них имелись убеждения, они вырабатывали определённую точку зрения в обществе. И многие левые убеждения нашли отклик в нашей эпохе. В частности, социальные программы. Да, действительно, политическое воплощение этих идей оставляет желать лучшего, но сами-то идеи хороши изначально. Идеи равенства универсальны и правильны.

– Почему именно комиксы? Может быть лучше написать книгу с иллюстрациями?

Сначала о литературе. Когда я учился в школе, у меня были там проблемы, меня постоянно унижали учителя. Я 20 лет убеждал себя, что если и буду рассказывать истории, то очень короткие. Трудно в таких условиях рассчитывать на писательский марафон в 300 страниц. Мне хотелось изложить истории именно в рисунках, потому что даже один рисунок – история. Значение имеют не сами вещи и люди, а тот эффект, который они производят. Ведь даже портрет когда рисуешь, ты же не один в один переносишь его черты, а своё представление о нём. С помощью рисунка можно заставить публику разделить с тобою твоё ощущение. Идеальный случай когда читатель, глядя на рисунок может сам дорисовать его у себя в голове. И всю историю. Одним рисунком можно огромное число вещей рассказать, на что потребовалось бы три страницы текста. Возьмём зимний пейзаж. Мне его проще одним рисунком изобразить, чем на многих страницах описывать. А вот диалоги не избежишь, их ничем другим нельзя заменить.

– Вас настолько привлекает только история 20 века? А более современная?

Да, меня больше привлекает именно та эпоха. Я медленно рисую. На один альбом уходит порядка двух лет. И поэтому нет интереса рассказывать что-то современное. Пока рассказываешь о современном, много может произойти, что уведёт тебя в сторону. А тот период очень выпуклый, очень яркий. Происходящие в нём события были настолько серьёзны, что вынуждали людей быть такими, какие они есть: плохих плохими, а хороших хорошими.

– А рассказы о будущем не планируете?

Даже когда я был подростком 14 лет, научная фантастика оставляла меня равнодушным. У меня нет вкуса к миру будущего. Первая история была из жизни современности, я её сделал быстро, и это было заметно.

– Как вы относитесь к возможности работать на компьютере?

Единств этап, когда я могу использовать компьютер, это когда делаю наброски, сканирую их, потом использую. Я использую даже не компьютер, а ксерокс. Компьютерные цвета очень металлические, холодные, что мне очень не нравится. Я люблю настоящий продукт.

И потом, никакой компьютер не сравнится с настоящим рисунком. Я знаю, сейчас в России много любителей компьютера. Но надеюсь, вы не перейдёте на него в работе с рисунком, ибо это будет для художников потеря.

Опять же, мне уже поздно переходить на него, возраст. Хотя во Франции происходит то же самое, что и у вас, в смысле компьютеризации.

Ведь я использую технику прямого цвета, синего цвета. А такую технику используют всё меньше людей. Даже во Франции полно молодых художников, которые используют только компьютер. И это понятно – всегда можно исправить сделанное. И это плохо, потому что не знаешь, что выбрать. В чём-то ситуация напоминает музыканта, который всё записывает в студии, а когда выходит на сцену, не знает, что сыграть. А когда делаешь своими руками, интереснее. Для меня важны линия, контур, а не цвет. Карл Ларссон использовал акварель. Хотя это и графика. Даже когда он рисует маленькую деталь, делает её чертой. Сделать рисунок там, где его вроде бы и быть не должно. Все художники, которые мне нравятся – прежде всего, хорошие рисовальщики.

– Какое будущее ждёт комиксы?

Зависит от страны. Во Франции – трудно сказать. Книга останется как таковая. Тиражи станут меньше. Будет меньше издательств, но появятся качественные работы небольшого тиража. Но моим словам не надо придавать большого значения.

– По вашим альбомам понятно, что вы любите Париж,любите воссоздать атмосферу эпохи. Настоящие французские комиксы. Париж для вас что-то особенное?

Отчасти это верно. Я жил недалеко от Парижа. Лет до 30 не было мысли, что Париж это нечто интересное. И пытаясь убедить себя в обратном, стал больше гулять. Чем больше гулял, тем больше Париж мне нравился. И я стал делать книгу о нём. Я не стал писать роман. Ведь пейзаж тоже является персонажем истории, что достаточно сложно сделать в романе.

– У вас есть любимые департаменты?

Мои дедушка с бабушкой жили на юго-западе Франции, я проводил каникулы в департаменты Оверон. Я поклялся, что обязательно сделаю историю, которая будет проходить в Овероне. И сделал.

– Вы ощущаете себя счастливым человеком?

Я скорее избалованный человек. Но избалованные дети не обязательно счастливее остальных. Рисование историй мне очень сильно в жизни помогло. Мне нравится изречение итальянского писателя Чезаре Барезе: литература – это доказательство того, что жизни недостаточно. А в итоге наложил на себя руки. Из чего можно сделать вывод, что литературы тоже недостаточно.

 

 

williamhill bookmaker
Online bookmaker the UK whbonus.webs.com William Hill

ООО "ИД Литературная учеба", 2013 г.   ||   119019. Москва, ул. Воздвиженка, д. 9  || Все права защищены.