Литературная учеба

ЛУ №4/2009

Рубрика "Наша новая критика"

 

Михаил Бойко

 

Метакритика метареализма,  или 40 лет спустя

 

В этом году исполняется 40 лет с момента введения Юрием Мамлеевым термина «метафизический реализм». Однако до сих пор отсутствуют по-настоящему глубокие исследования соответствующего литературного явления (за исключением монографии Розы Семыкиной, посвящённой довольно узкому вопросу, см. [1]).

Чаще всего приходится слышать, что метафизический реализм представляет собой самостоятельное литературное направление — школу Юрия Мамлеева. Мы хотели бы предложить иную трактовку этого термина.

 

1. Полновесная альтернатива

Исходным для нас будет следующее, казалось бы, парадоксальное утверждение: термин «метафизический реализм» следует считать неудачным, но введение его в употребление — несомненной заслугой писателя Юрия Мамлеева (р. 1931).

Заслуга состоит в том, что в конце 60-х годов Мамлеев практически в одиночку попытался создать полновесную альтернативу официальной литературе (соцреализму) и дать этой альтернативе теоретическое обоснование. Конечно, не один Мамлеев претендовал на лавры основателя новой литературной школы. Однако поиски всех остальных литераторов-нонконформистов реализовывали одну из трёх возможностей: 1) переворачивание, разрушение или пародирование официальной эстетики (концептуализм, соц-арт); 2) развитие давно известных литературных направлений, вытесненных соцреализмом на обочину литературного процесса, таких как модернизм, романтизм, натурализм и даже критический реализм; 3) смешение всех известных литературных направлений и стилей (постмодернизм).

В сущности, если взглянуть на развитие русской литературы непредвзято, то за истекшие со дня рождения «метафизического реализма» 40 лет ничего кардинально нового в русской литературе не появилось. Доказательство этого тезиса увело бы нас слишком далеко в сторону, замечу лишь, что модернизм достиг наивысшего развития в первой четверти XX века и все последующие потуги модернистов кажутся детскими играми по сравнению с экспериментами Кручёных, Маяковского и Хлебникова. Постмодернизм — явление не самостоятельное, а эклектичное, межеумочное, это, в сущности, средостение между двумя «большими стилями». Как таковой постмодернизм ближе к комбинаторике, чем к творчеству. Отметим, что вторичная природа постмодернизма отражена в самом термине, лишённом, по верному замечанию одного литературоведа, «внутренней характеристики, какого-либо содержательного представления сущности». Наконец, течение под жутко оригинальным названием «новый реализм» — это просто трансформация исповедального жанра. Об этом мыльном пузыре мной и другими литературными критиками было достаточно сказано, чтобы здесь повторяться.

 

2. Реализм в полном смысле этого слова

Попробуем реконструировать, как произошло рождение термина «метафизический реализм». Основным мотивом, как мы уже говорили, было желание создать полновесную альтернативу соцреализму. Поскольку из двух слов в сочетании «социалистический реализм» более всего раздражало первое, именно оно подверглось замене.

Почему Мамлеев не остановился на более сложной конструкции? Примерно по тем же соображениям, по которым Сталин выбрал словосочетание «социалистический реализм». Согласно воспоминаниям сталинского конфидента Ивана Гронского, вождь исходил из следующих критериев: во-первых, краткость (всего два слова), во-вторых, понятность и, в-третьих, указание на преемственность в развитии литературы (Сталин имел в виду связь с великой литературой так называемого критического реализма) [2]. Очевидно, что Мамлеева также привлекли такие достоинства термина «метафизический реализм», как 1) краткость, 2) понятность и 3) указание на преемственность.

Оставалось дать новому термину определение и теоретическое обоснование. Это было проделано Мамлеевым в эссе «Метафизика и искусство», представляющем собой послесловие к философскому трактату «Судьба бытия» [3]. Эта работа была написана в конце 1960-х, но впервые опубликована только в 1993 году в «Вопросах философии» (№ 10—11).

В этом эссе Мамлеев утверждал, что «настоящее искусство» может быть только 1) реалистичным и 2) метафизичным. Вот как писатель аргументировал первый тезис: «Настоящее искусство, как таковое, всегда имеет дело с подлинным, с реальным, и обладает способностью проникать за поверхность явлений. Правда, в искусстве может иметь значение и чисто субъективное начало (ибо наши переживания, фантазии — тоже своего рода реальность), но это не лучший вариант искусства. Поэтому метафизический реалист меньше всего должен быть романтиком; он должен быть сверхреалистом, что, конечно, включает, как начальный момент, глубокое знание видимой жизни (гораздо более глубокое, чем требовалось, например, для обычного реалиста XIX века)» [3, С. 101].

А вот как обосновывался второй тезис: «Совершенно очевидно, что банальный, «видимый» человек не может представлять интереса для писателя-метафизика. Кроме того, такой человек (то есть социально-психологическая сторона человека) прекрасно описан в литературе XIX века. Кажущаяся сложность такого человека является богатством на недуховном уровне, то есть на уровне душевных переживаний, и по существу лучшее, что могла сделать такая литература, — это показать ничтожество такого человека, что она блестяще и сделала. Привязанная иногда к такому человеку, к таким ситуациям, философия являлась чаще всего просто интеллектуальным обыгрыванием житейских ситуаций и не более напоминала философию, чем обычная человеческая речь. Разумеется, к метафизике всё это не имело никакого отношения. Однако забавно, что иногда считалось, будто здесь речь идёт о духовных проблемах, но нельзя забывать, что слова в наше время обесценились, стали употребляться для обозначения реальностей низшего порядка, не имеющих отношения к прежнему значению слова» [3, С. 104].

Итак, по мнению Мамлеева, после того как человек был достаточно исследован с социально-психологической стороны, стала очевидна нелепость продолжения такого подхода к человеку, его исчерпанность и неактуальность. Естественных выходов из этой ситуации всего два: 1) продол­жать показывать ничтожность обычного человека, процесс превращения его в антигероя, в тень, в игрушку неизвестных сил;  2) исследовать человека с духовной, метафизической стороны (но для этого следовало сначала допустить существование этой стороны человеческой личности).  Именно по второму пути призвал следовать Мамлеев.

Таким образом, согласно этому определению, метафизический реализм, или сверхреализм, — это то, что дополняет половинчатый реализм, или недореализм (это, в частности, критический реализм, соцреализм, натурализм, игнорирующие метафизическое измерение человеческой личности), до реализма в полном смысле этого слова. Проще говоря, недореализм + метафизический реализм = истинный реализм.

Далее Мамлеев без особого труда устанавливает преемственность своего подхода с художественными методами Гоголя, Гончарова, Достоевского, Соллогуба, поэтов Золотого и Серебряного веков. Особое внимание уделяется конечно же Достоевскому, которого Мамлеев считает самым крупным русским писателем и своим прямым предшественником. И действительно, Достоевский проводил различие между просто «реализмом» и «исконным, настоящим реализмом», а в часто цитируемом письме Аполлону Майкову, в частности, писал: «Мой идеализм — реальнее ихнего. Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, — да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм! Это-то и есть реализм, только глубже, а у них мелко плавает. <…> Их реализмом — сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось» [4, T. 28—2. С. 329].

 

3. Кризис реализма

В предыдущих разделах мы рассмотрели введение термина «метафизический реализм» как несомненную заслугу Юрия Мамлеева. Почему же оговорились, что этот термин следует считать неудачным? Да потому, что созданный как некое дополнение соцреализма до «реализма в полном смысле этого слова», он унаследовал все недостатки термина «реализм». Этого не произошло бы, если бы Мамлеев удовлетворился бы словосочетаниями «метафизическая проза» или «метафизическая художественность», но в этом случае были бы утрачены два из трёх вышеперечисленных достоинств, которыми обладает термин «метафизический реализм», а именно второй и третий — понятность и указание на преемственность.

По-моему личному убеждению, термин «реализм» является совершенно неудовлетворительным, и следовало бы приветствовать полное изъятие его из употребления. Строгое рассмотрение вопроса приводит к выводу: либо реализм включает в себя все произведения мировой литературы, либо ни одного. В любом случае методологическая и познавательная ценность этого термина равна нулю. Но споры относительно этого термина, как правило, совершенно бесплодны и бессмысленны. Дело в том, что в данном случае речь идёт о смене парадигм в смысле Томаса Куна, которая происходит в результате ротации поколений, а не аргументированных дискуссий. Можно сказать, что термин «реализм» отражает птолемеевское состояние литературоведения, а мы присутствуем при затянувшемся коперниковском перевороте. Не пересказывая обширной литературы по данному вопросу, сошлюсь лишь на изящное резюме философа Вадима Руднева: «понятие художественного реализма является противоречивым, оно не описывает никакую специфическую область художественного опыта, и лучше всего от него отказаться» [5, С. 192—193].

Подчеркнём, что мы не отрицаем историческое, эвристическое и идеологическое значение термина «реализм» для понимания развития русской литературы, литературной критики и литературоведения XIX—XX веков. Но с учётом современного состояния знаний термин «реализм» — это, как сказал бы Секст Эмпирик, «лестница, которая помогла выбраться из ямы и которая теперь должна быть отброшена».

Впрочем, для нашего исследования совершенно неважно, признаём ли мы состоятельность термина «реализм» или нет. Даже если предположить, что термин «реализм» описывает некую специфическую область художественного опыта, то творчество Мамлеева к этой области не относится. Если описание онанирующих младенцев, гостей из зазеркалья, оживших мертвецов и потусторонних тварей, которыми изобилуют произведения Мамлеева, — это реализм, тогда всё, что угодно, является реализмом. Но вряд ли наиболее рьяные защитники «реализма» согласятся со столь расширительным толкованием этого термина.

 Замечу также, что расцвет «реализма» (вернее того, что в ту или иную эпоху за него выдаётся) приходится на периоды политического похолодания. Именно этим объясняется аксиологическая окрашенность термина «реализм», часто воспринимаемого обыденным сознанием как синоним (или мера) ценности литературного произведения. По моему мнению, уже этого достаточно, чтобы не видеть в реабилитации термина «реализм» ничего желательного.

Наконец, и слова Достоевского об «исконном, настоящем реализме» нельзя понимать в том смысле, что писатель был сторонником какого-то видоизмененного «реализма» (к сожалению, некоторые достоевсковеды, в том числе Роза Семыкина, злоупотребляют оксюмороном «фантастический реализм»).  Напротив, в статье «По поводу выставки» Достоевский писал, что реаль­ность доступна человеку лишь как символическое обозначение идеи, а не в виде дей­ствительности «как она есть», ибо «такой действительности совсем нет, да и никогда на земле не бывало, потому что сущность вещей человеку недоступна, а воспринимает он природу так, как отражается она в его идее...» [4, Т. 21. С. 75].

 

4. Критерий демаркации

Итак, мы полагаем, что никакой выделенной привилегированной реальности не существует, как не существует абсолютной системы отчета, абсолютного пространства и абсолютного времени в современном естествознании. Мир, который описывают депрессивные мизантропы Людмила Петрушевская, Роман Сенчин и Алина Витухновская, — это принципиально иной мир, чем тот, который описывают жовиальные виталисты Дмитрий Быков, Эдуард Лимонов и Захар Прилепин.

Что делает литературный критик, сторонник термина «реализм»? Он выделяет, моделирует некую «маркированную» реальность и проверяет художественные миры на степень соответствия ей. Действительно, таким образом может быть выстроена некая литературная иерархия, но она будет либо субъективной, либо конвенциональной — поскольку либо субъективен, либо конвенционален выбор «маркированной» реальности.

Для нас это означает, что правильнее говорить не о «метафизическом реализме», а о «метафизической прозе». И соответственно не о «метафизических реалистах», а о «писателях-метафизиках». Эти пары терминов мы далее будем использовать как синонимы.

Теперь мы можем поставить два новых вопроса. А существует ли метафизический реализм (метафизическая проза) как специфическое литературное явление? И можно ли выделить метафизических реалистов (писателей-метафизиков) в отдельную группу авторов?

Надо сказать, что ситуация сильно запуталась в результате создания Клуба метафизического реализма ЦДЛ (Клуба писателей-метафизиков). Оказалось, что существуют писатели: 1) являющиеся метафизическими реалистами и считающие себя таковыми (Ю. Мамлеев, С. Сибирцев, А. Бычков, Н. Макеева, В. Орлов); 2) как будто подпадающие под определение «метафизических реалистов», но отказывающиеся называться таковыми (В. Пелевин, А. Витухновская); 3) как будто не являющиеся метафизическими реалистами, но состоящие в Клубе метафизического реализма ЦДЛ и потому косвенно признающие себя метафизическими реалистами (О. Славникова, Р. Сенчин).

Предвидя, по-видимому, эту проблему, Мамлеев в эссе «Искусство и метафизика» делает ряд пояснений, из которых можно вычленить несколько формальных «критериев демаркации» писателей-метафизиков от всех остальных:

1) метафизический реалист (писатель-метафизик) — тот, кто в своём творчестве исходит из цельной собственной метафизической системы или мировоззрения;

2) метафизический реалист (писатель-метафизик) — тот, кто, грубо говоря, делает героями своих произведений философско-метафизические понятия;

3) метафизический реалист (писатель-метафизик) — тот, кто изображает метафизическое начало в человеке.

В следующих разделах мы покажем неудовлетворительность этих критериев — во всяком случае их несоответствие сложившейся литературной ситуации.

 

5. Цельность мировоззрения

Легче всего установить неудовлетворительность первого критерия. Дело в том, что, насколько я могу судить, только два писателя могут похвастаться достаточно проработанными оригинальными метафизическими системами: Юрий Мамлеев и Алина Витухновская. Под «достаточно проработанными системами» мы подразумеваем те, которые 1) позволяют стать в определённое отношение ко всему в окружающем мире (вещам, идеям и людям) и 2) могут служить основой для практических действий. А вот в творчестве двух несомненных метафизических реалистов Сергея Сибирцева и Андрея Бычкова ничего похожего на цельное мировоззрение при всём желании невозможно обнаружить.

Надо сказать, что Мамлееву очень не нравится выражение «метафизическая система». Слово «система» ассоциируется с искусственной рационализацией, логизацией и формализацией. Между тем учение Мамлеева имеет ту общую черту с религией, что речь в нём идёт о вещах, которые в принципе не могут быть рационализированы.

 Таким образом, мировоззрение Мамлеева представляет собой что-то среднее между философской системой и религией. Для обозначения такого рода мировоззрений Мамлеев в работе «Судьба бытия» предложил термин «утризм», которому дал следующее определение: «это такой способ “вхождения” в трансцендентную сферу, который опирается на априорную, внутреннюю метафизическую данность (реальность), присущую какому-либо человеку или группе людей» [3, С. 42].

И снова приходится высказать парадоксальную мысль: термин этот следует признать неудачным, хотя его введение представляет собой несомненную заслугу Мамлеева. Дело в том, что Мамлеев образовал этот термин от древнерусского корня «утрь» (от которого происходят слова «внутри», «утроба»). Но, к сожалению, слово «утризм» ассоциируется со словом французского происхождения «утрировать». Между тем «утризм» — это как раз нечто противоположное «утрированию».

Как бы то ни было, задолго до знакомства с трудами Рене Генона Мамлеев создал во многом сходное метафизическое учение. Как и интегральный традиционализм Генона, учение Мамлеева многим обязано адвайта-веданте и даже прямо на неё ссылается.

Мировоззрение Витухновской более всего напоминает причудливую, но органичную смесь экзистенциализма и гностицизма, которую она называет «Уничтожение реальности». Это чистый утризм в том значении, которое придал этому слову Мамлеев.

Отмечу также бросающуюся в глаза «зеркальность» утризмов Мамлеева и Витухновской. Различие их в том, что Мамлеев считает, что бытие — это «чистое благо» [6], а Витухновская, что бытие — это «абсолютное зло». О мировоззрении Витухновской я уже неоднократно  писал [7, 8], так что не вижу смысла повторяться.

Таким образом, мало кто из писателей-метафизиков может похвастаться цельным мировоззрением, а значит, первый критерий следует признать неудовлетворительным.

 

7. Хаос и прозрения

Согласно второму критерию, метафизический реалист (писатель-метафизик) — тот, кто, грубо говоря, делает героями своих произведений философско-метафизические понятия. В качестве примеров таких понятий Мамлеев приводит: Ничто, вещь в себе, трансцендентное «Я» [3, С. 102].

Но откуда берутся готовые философско-метафизические понятия? Очевидно, что из ранее созданных систем. Скажем, понятие «Ничто» восходит к элеатам, «вещь в себе» — к Канту, представление о трансцендентном «Я» — к восточной философии. Мамлеев предвосхищает этот вопрос: «Практически роль метафизической ситуации в данном произведении может даже играть философско-метафизическая система, уже в современно-классическом понимании этого слова. Теоретически даже такая громоздкая, как система Гегеля. Правда, такие построения обычно являются односторонним рационалистическим толкованием глубоких реальностей, известных древней традиции, а не метафизикой в собственном смысле этого слова. И тем не менее, поскольку в них часто содержится отблеск, пусть даже анти-тень чистой метафизики, то они могут быть пригодны для этой цели» [3, С. 103].

Отличие этого «рецепта» от предыдущего состоит в том, что в данном случае понятия не изобретаются самостоятельно, как в случае оригинальных мировоззрений (которым, как правило, свойственно большое количество неологизмов), а заимствуются. Под этот критерий метафизического реализма подпадают художественные произведения, основанные на православной мистике, буддизме, веданте и так далее.

Но опять-таки, обратившись к сложившейся литературной ситуации, а именно к двум метафизическим реалистам и по самоидентификации, и по признанию Мамлеева — Сергею Сибирцеву и Андрею Бычкову, мы не можем сказать, чтобы героями их произведений были бы какие-либо философско-метафизические понятия (ни заимствованные, ни кустарного изготовления). Повествование Сибирцева и Бычкова на всём протяжении целиком остаётся в сфере художественных образов, то есть правополушарного дискурса. Это отдельные прозрения. Левополушарный дискурс в их творчестве (и в этом отличие, например, от Мамлеева и Витухновской) почти полностью отсутствует. Конечно, мы можем попытаться декодировать те или иные образы в их текстах и попытаться перевести их на язык философии, но так можно поступить с любым произведением. А раз так, то мы убеждаемся, что оперирование философско-метафизическими понятиями не является неотъемлемым признаком метафизического реализма (метафизической прозы).

 

8. Текст ради текста

Остаётся третий критерий демаркации, который сам Мамлеев формулирует следующим образом: «Если же говорить об изображении метафизического начала в человеке, то можно указать на ряд способов. Например, это начало может изображаться скрыто, одним глубинным словом или фразой, одним образом или символом, но так, чтобы ясно ощущалось, что человек, о котором идёт речь, не просто человек, а в его глубине, в его ауре, в его мистической тени темнеет иное существо, о котором он сам, как воплощённый человек, может быть, и не имеет никакого представления. Ибо воплощённый человек — это лишь часть всей ситуации человека, его души. Писатель в этом случае может и не пытаться ‘‘разгадать’’ это существо, пусть его тайна останется неразгаданной, но она есть, она видна, она действует, — и это уже большое открытие» [3, С. 105—106].

Вот именно под этот критерий подпадают произведения Сибирцева и Бычкова, герои которых в результате тех или иных событий прорываются к скрытой стороне своей личности. Но насколько чёток и практичен этот критерий? Не возможно ли подвести под него всё что угодно?

В самом деле, вчитаемся в определение: «изображаться скрыто», «одним глубинным словом или символом», «так, чтобы ясно ощущалось» — всё это не содержит никаких указаний на формальные признаки прозы. Речь идёт о взаимодействии текста и определённым образом настроенного сознания читателя. Получается, что текст является метафизическим, если воспринимается читателем в таком качестве. Отсюда следует, что текст приобретает метафизическое измерение не в результате тех или иных художественных приёмов, а в результате интерпретации, то есть определённого способа декодирования слов, образов и описываемых ситуаций.

Сущность этого способа интерпретации — в рассмотрении описываемых в произведении событий в качестве символов духовных процессов. Однако слово в качестве символа может обозначать всё что угодно. Об этом верно пишет уже цитировавшийся Вадим Руднев: «Все слова в языке связаны друг с другом, и нет такого универсального грамматико-синтаксического закона, запрещавшего бы одному слову быть употреблённым в качестве тождественного другому» [5, С. 233]. Даже технический текст (например, инструкция по эксплуатации холодильника) может быть прочитан (при соответствующих допущениях) как символическое повествование о метафизической реальности, трансцендентном и высших мирах.

Сошлюсь также на философа и литературоведа Михаила Эпштейна, указавшего, что даже наше восприятие самого, казалось бы, нейтрального слова не свободно от привносимого сознанием глубокого метафизического смысла  [9, эссе «Масса знания, энергия мысли»]. Скажем, слово «столица» подразумевает противопоставление центра и периферии, то есть выводит на самый что ни на есть метафизический уровень. Заслугой Эпштейна является также то, что он не остановился на этом и доказал то же самое в отношении предлога [9, эссе «Предлог “в” как понятие. Частотный словарь и философская картина мира»] и даже простейшего знака [9, эссе «Знак пробела, или К экологии текста»].

Таким образом, любой текст может быть прочитан (конечно, при некотором навыке) как повествование о некой метафизической реальности. Невозможно отличить метафизический текст от «текста ради текста», как неоднократно доказывал своими произведениями Владимир Сорокин. Даже текст, рождённый в результате механического сцепления знаков и словесной комбинаторики, при соприкосновении с соответствующе настроенным сознанием читателя, приобретает метафизическое измерение.

Теперь мы приблизились к разгадке и готовы сделать решительный шаг.

 

8. Принцип дополнительности

По нашему мнению, не существует «метафизического реализма» ни как самостоятельного литературного направления, ни как «литературной школы Юрия Мамлеева». Тексты, созданные в рамках метафизического реализма, с формальной точки зрения (то есть с точки зрения построения этих текстов, используемых приёмов) не образуют никакой специфической области. «Метафизический реализм» — это один из способов прочтения, интерпретации, декодирования текста. Это новая «оптика», с помощью которой может быть прочитан, интерпретирован, декодирован абсолютно любой текст.

Очевидно, что всякий текст может быть интерпретирован сколько угодно большим количеством способов, но поскольку человеческое мышление тяготеет к «трихотомии» и оперирования «триадами» (это имеет больше отношения к мнемотехнике и особенностям человеческого мышления, чем к свойствам вещей окружающего мира), то можно выделить три основных подхода: социальный, психологический и метафизический. Это деление, очевидно, соответствует традиционному делению мира на высший, средний и низший, а человека — на тело, душу и дух.

Следовательно, на всякий текст можно взглянуть тремя различными способами. В зависимости от избранного ракурса один и тот же текст поворачивается одной из трёх граней. Назовем эти грани «соцпроза» (описание низшего мира, тела), «психопроза» (описание среднего мира, души), «метапроза» (описания высшего мира, духа).

Введем три оператора S, P и M, соответствующие трём основным способам прочтения текста T (каждый способ прочтения — результат применения к тексту некоторого набора семантических допущений). Тогда можно предложить следующие обозначения:

ST = s(T),

PT = p(T),

MT = m(T),

где s(T), p(T) и m(T) — это соответственно социальный, психологический и метафизический смысл произведения. Этот формализм неплохо работает в «нулевом приближении» и не только помогает уяснить сущность метафизического реализма, но и помогает избежать многих методологических трудностей.

Пусть, например, T = «Иудушка Головлёв» Салтыкова-Щедрина. Тогда s(Т) = «обличение паразитического класса дореволюционной России», p(T) = «повествование о типичном эпилептоиде (в современной психологической терминологии), тиранящем своих близких», и m(T) = «изображение беспросветности нижнего мира, потерявшего контакт с высшими сферами».

Аналогичным образом роман Гончарова «Обломов» может быть проинтерпретирован как обличение привилегированного класса России XIX века (социальный уровень), как психологическая драма (психологический уровень) и как изображение реализации в современных условиях древнего принципа «недеяния» (даосская практика «У-вэй»).

 «Московский гамбит» Мамлеева может быть прочитан как достоверное изображение социально-бытовой стороны жизни определённого слоя советской интеллигенции (мистиков и эзотериков). Как раскрытие психологии людей, принадлежащих к этому слою, их мотивов, душевных коллизий, страданий и радостей. И наконец, как повествование о стремлении человека к высшему познанию и препятствиях, встречающихся на этом пути.

Но, если не существует «метафизического реализма» как самостоятельного литературного направления, а есть вместо этого особый способ интерпретации текста, то в чем же состоит подлинная заслуга и новаторство Мамлеева?

Посмотрим повнимательнее. Социальный аспект произведений литературная критика научилась отдельно анализировать ещё в XIX веке. Психологический аспект в русской литературе был акцентирован благодаря отечественным и зарубежным исследователям в XX веке. После феномена Достоевского игнорировать этот уровень стало невозможно. Но метафизический аспект до Мамлеева пребывал в тени пси­хологического. Именно в чётком разграничении психологического и метафизического аспектов и состоит его подлинная заслуга.

В эссе «Искусство и метафизика» Мамлеев проводит это разделение со всей определённостью: «Совершенно ясно, что высокая метафизика может быть постигнута лишь в результате чистого созерцания и глубокого сверхрационального духовного опыта. Все наслоения типа эмоционально-душевных переживаний, низкого уровня понимания, примесь психики, а не духа, ведут к нелепым искажениям и вообще выдают за метафизику нечто другое» [3, С. 101]. И в другом месте: «Для писателя-метафизика задача, следовательно, состоит в том, чтобы обратить всё своё духовное зрение на невидимого человека, интересуясь внешним человеком лишь постольку, поскольку в нём отражаются реалии скрытого, тайного, трансцендентного человека. Весь опыт основного направления в человековедении предыдущих нескольких столетий не существует, таким образом, для него. Он должен питаться из других источников» [3, С. 105].

Заметим, что выделение трёх специфических способов интерпретации текста приближает нас к пониманию функционирования культуры, текста и вообще человеческого мышления. В сущности, речь идёт о семиотическом «принципе дополнительности» и ещё одном подтверждении давно установленных (в частности, московско-тартуской семиотической школой) фактов:

1) необходимости более чем одного (минимально двух) языков для отра­ жения внешнего мира;

2) неизбежности того, что пространство опыта о внешнем мире не охватывается ни одним языком в отдельности, а только их совокупностью.

 

9. Заключение

Если уподобить художественное произведение трёхэтажному зданию, то тексты Мамлеева имеют жилой третий этаж и два этажа с подсобными помещениями. Тогда как, например, соцреалистический роман будет иметь мощный первый этаж с колоннадой и крыльцом в имперском стиле, низенький второй этаж и пыльный чердак — вместо третьего этажа.

Но коснёмся теперь более практического вопроса. Если метафизического реализма не существует как отдельного направления, то какой смысл в Клубе метафизического реализма ЦДЛ, президентом которого является Юрий Мамлеев? Один из наиболее часто звучащих упрёков заключается в том, что в Клуб подбираются писатели не на основании художественной близости, а на основании человеческой совместимости.

Но, как мы выяснили, в сущности, все писатели являются метафизическими реалистами, ибо в любом тексте можно обнаружить присутствие метафизических идей, пусть даже в форме игнорирования метафизической сферы как таковой. Если быть строго последовательным, то в Клуб следовало автоматически принимать всех желающих литераторов. Но в этом случае мы бы имели не Клуб, а альтернативу союзам писателей. По-этому, наверно, справедливо, если писателями-метафизиками будут считаться те, кто 1) не считает зазорным так называться и 2) хочет акцентировать метафизический аспект своих произведений.

В заключение хочется напомнить слова Сергея Сибирцева: «Однако нельзя сказать, что уже сейчас определение метафизического реализма устоялось и его можно помещать в энциклопедические словари. Наоборот, мы находимся в процессе движения, поиска аутентичности метафизического реализма, и даже в этой нашей беседе, наверное, сможем сделать ещё несколько шагов по этому пути» [10].

Хочется надеяться, что и мы благодаря нашему анализу сделали несколько шагов вперёд.

 

Литература:

 

[1] Семыкина Р.С. «О соприкосновении мирам иным»: Ф.М. Достоевский и Ю.В. Мамлеев. Барнаул, 2007.

[2] Волков С.М. Первые Сталинские премии: Шостакович и другие. «Чайка», № 17—19 (76—78), 2006.

[3] Мамлеев Ю.В. Судьба бытия. За пределами индуизма и буддизма. М., 2006.

[4] Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1990.

[5] Руднев В.П. Прочь от реальности. М., 2000.

[6] Наслаждение бытием (Беседа Юрия Мамлеева и Михаила Бойко). НГ-ExLibris, № 9, 13 марта 2008.

[7] Бойко М.Е. Диктатура Ничто. М., 2007.

[8] Бойко М.Е. Повитуха зла. «Литературная учеба», № 1, 2009.

[9] Эпштейн М.Н. Знак пробела: О будущем гуманитарных наук. М., 2004.

 [10] Метафизика и реализм (Беседа Сергея Сибирцева и Владимира Винникова). «Завтра», № 6, 8 февраля 2006.

< Предыдущая		Следующая >