ЛУ №4/2009
Рубрика "PERSONA GRATA"
Игорь Шайтанов:
«Идеи ответственности в русской культуре нет...»
Беседа
Шайтанов Игорь Олегович — филолог, критик, эссеист, редактор. Доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительной истории литератур Института истории и филологии РГГУ. Первый заместитель главного редактора журнала «Вопросы литературы». Литературный секретарь комитета премии «Русский Букер». Автор более чем 400 научных и литературно-художественных публикаций.
— Игорь Олегович, как складывался Ваш образ английского джентльмена? Под влиянием родителей?
— Мама отвела меня на урок английского языка, когда английским у нас ещё не принято было заниматься. В России бытовал в основном немецкий или французский. Я учился не то во втором, не то в третьем классе. И самой большой проблемой в городе Вологде было достать учебник английского языка. Мне принесли какой-то учебник, по которому я выучил первые два слова: это были — «демонстрация» и «гнездо». С овладения ими, вероятно, и начал создаваться образ английского джентльмена.
— Надо сказать, что в Вологде довольно бурная культурная жизнь. Наверное, Вы приложили к этому руку?
— Да, в Вологде действительно была культурная жизнь. Я помню, как начиналось то, что потом стало известно в литературе под именем «вологодская школа». Поскольку мой отец был тридцать лет деканом местного филологического факультета, он многих этих писателей учил. Но когда я стал литературным критиком, то совершенно не вписался в этот контекст, и, пока я жил в Вологде, не писал о них, за исключением немногого о Рубцове, Астафьеве. Поэтому к существованию вологодской писательской школы я отношения не имею. Среда там действительно была, поскольку это старый провинциальный город, со своей театральной традицией, и с конца 50-х годов — со своей литературной традицией. Писательская организация, и я об этом даже где-то писал, возникла так: появились два писателя, один — критик и литературовед Виктор Гура и второй — Сергей Викулов, впоследствии в течение долгого времени главный редактор «Нашего современника». Они начали искать третьего, поскольку у нас в России без третьего ничего не делается, в том числе никакая первичная организация. И они вспомнили, что в Вологде живёт после многих лет отсидки и ссылок Виктор Азриелевич Гроссман, двоюродный или троюродный брат более известного пушкиниста Леонида Гроссмана. Старика открепили от Московской писательской организации, о чём он мне в 90 лет потом рассказывал. Так он оказался третьим. Необычный был человек — из другого времени: когда в 1970-х годах тебе начинают рассказывать, что, мол, в 1896 году я принёс свой первый рассказ Короленко… Он учился в одесской гимназии одновременно с Корнеем Чуковским, тогда — Колей Корнейчуком. И когда Виктор Азриелевич в 60-х годах опубликовал свои мемуары в журнале «Север», то Чуковский не отказался дать предисловие к этим мемуарам.
— Какие «толстые» журналы Вы читаете с интересом? Какие у них, на Ваш взгляд, перспективы?
— Для «толстых» журналов сейчас не самое лёгкое и благоприятное время. Но мне кажется, что с точки зрения литературного качества самый тяжёлый этап пройден — рубеж веков, который был одновременно рубежом тысячелетий. «Толстый» журнал живёт прозой или эссеистикой. Есть журналы, живущие исключительно поэзией и критикой, как «Арион», но это исключение. Журнал без прозы всё-таки не выживает, а по-настоящему новой прозы было мало, практически не было. В последние годы лёд тронулся. Я смотрю сейчас ещё и с точки зрения Букеровской премии. В 90-е годы Букеровская премия подпитывалась «толстыми» журналами, потом вдруг обнаружилось, что в основном нам номинируют книги. Какое-то время назад я начал думать: ну всё — кончено. Но в последние год-два журналы снова воспряли с прозой. В «Новом мире» традиционно я ценю больше всего отдел эссеистики и критики, разговоры о литературе… Выделить какой-то один из «толстых» журналов не берусь.
— Существует ли почтовый ящик журнала «Вопросы литературы»? Пишут ли читатели по поводу тех или иных прочитанных статей или всё это ушло в прошлое?
— У нас, к сожалению, нет сил и людей, чтобы завести, скажем, свой интерактивный интернет-ресурс. Мы получаем письма, отклики, у нас есть своя рубрика «Полемика», довольно много устных отзывов. В последние годы журнал «Вопросы литературы» был втянут в ряд острых полемических событий и даже породил несколько литературных скандалов. Сошлюсь на полемику с «НЛО», на наши выступления по поводу молодой поэзии. И как мне не раз говорили коллеги из разных провинциальных университетов, с разных кафедр, «спасибо Вам, если бы не полемика в “Вопросах литературы”, мы бы не знали, о чём нашим студентам писать курсовые и дипломные, Вы нам даёте материал по живой современной литературе».
— А нужна ли критика сетевой литературы?
— Мы пытались это делать. Во всяком случае была большая статья о сетевой литературе. И такая критика, наверное, нужна. Когда-то ведь в Союзе писателей был отдел литконсультантов, которые оценивали произведения непрофессионалов, давали советы. Наверное, наличие сети изменило соотношение между профессиональными и непрофессиональными писателями. В разное время это соотношение было разным. Я очень люблю фразу Юрия Николаевича Тынянова о том, что графомания и дилетантизм недостаточно оценены как фактор эволюционного развития в литературе. И вероятно, сетевая литература сегодня имеет это эволюционное значение. И для профессиональной литературы она показывает какой-то пример, но когда я заглядываю в саму сетевую литературу… У нас даже было предложение, чтобы «Вопросы литературы» издавали журнал вместе с сетевым партнёром, но когда мне принесли, как мне сказали, лучшие образцы сетевой литературы, я ответил «увы, увы, нет, с этим мы не можем сосуществовать в одном пространстве, поскольку это не имеет отношения к профессии, к пониманию того, что значит владеть словом на профессиональном уровне». Здесь меня, конечно, могут спросить: «а что такое профессиональная литература?». Когда я говорю, что «Букер» имеет своей задачей серьёзную литературу, мне всегда задают вопрос: «что такое серьёзная литература?» Вы знаете, что в своё время сказал великий Томас Стирнз Элиот? Нельзя объяснить, что такое классика тому, кто к этому не готов и кто до этого не дозрел. Так вот, определение серьёзной, профессиональной литературы очень трудно дать для того, кто этого внутренне не чувствует. Любительство может быть даже очень хорошего толка и уровня, но оно не будет самой жизнью, выраженной в слове.
— Вы упомянули премию «Букер». Англоязычный мир следит за «Русским Букером»?
— Англоязычный мир — это особый разговор. Туда допускается переводной литературы гораздо меньше, чем допускаем у себя мы. Мы традиционно ориентированы на зарубежную литературу, а там, хотя политически корректно об этом не говорить, есть твёрдое убеждение, что лучшие романы пишутся в Англии, и, может быть, стоит присмотреться лишь к Франции. А всё остальное — в небольших дозах как литературная экзотика. Поэтому я бы не сказал, что кто-то из современных авторов безусловно покорил англоязычный мир, хотя в какой-то мере там переводился Пелевин, кто-то ещё. Но нет ничего подобного тому, что произошло в 10-х годах ХХ века, когда англичане открыли русскую литературу, и с тех пор в Европе многие убеждены, что в России умеют делать три дела: писать романы, играть в шахматы и заниматься балетом, всё остальное как-то под сомнением.
— Интересно, существует ли там такое понятие, как «молодой писатель», или это сугубо российский феномен нулевых годов?
— Я никогда об этом не думал, но Вы абсолютно правы. В России это сложилось в 20-е годы, когда всё должно было обновиться в связи с революцией, и встал вопрос о том, что футуристы, потом лефовцы, называли «воспитанием молодняка». С тех пор «молодой писатель» и «молодая литература» продолжают существовать, и молодой писатель ходит под этой биркой лет до сорока, так что Пушкин — вполне ещё молодой писатель. Про Лермонтова и Есенина и говорить нечего. В советские времена, да и позже это во всяком случае оказывалось полезным, чтобы облегчить вхождение в литературу материально. Нужен ли для этого Литературный институт, нужна ли профессионализация писателя или это дело внутреннего роста — это уже другая проблема.
— То есть семинары в Липках — это в какой-то степени реинкарнация советской модели?
— Ну в какой-то мере да. Здесь вопрос в том, хороша эта модель или плоха. К примеру, многие западные литераторы, приезжая в Советский Союз, завидовали тем условиям, которые есть у советского писателя. Дома творчества, материальная поддержка, независимость гонорара от читательского спроса. Сам по себе факт воспитания литературного вкуса, образованности — необходим. На Западе это делается в системе университетов, в которых преподается то, что по-английски называется creative writing. Во время первого моего визита в Нью-Йорк в 91-м году, на следующий день после приезда меня привезли в городской университет к группе американских литераторов, и я должен был с ними три часа беседовать и объяснять, как им быть американскими писателями. Любопытный опыт. Они мне рассказывали о своей судьбе, скажем, один из них, вполне ещё молодой человек лет 35, говорил: «Десять лет я был бизнесменом, я заработал себе на то, чтобы теперь писать, и я могу учиться быть писателем». Так что там, если ты не хочешь быть нищим или зависимым, ты должен заработать всё сам. Что лучше — не знаю, давайте выбирать.
— Насколько необходим в этой связи обновлённый журнал «Литературная учеба» с его ориентацией на литературное образование, разбор начинающих? Кстати, Вы, кажется, были автором журнала ещё в 80-е годы?
— Кстати говоря, журнал — первоначально горьковский, т. е. возникший на той первой волне воспитания молодняка, о которой я говорил. Когда его возобновили, я действительно в нём несколько раз напечатался, причём со статьями филологического характера. Одна работа была о тютчевской традиции в современной поэзии — «В согласии и споре» («ЛУ», № 2, 1979), а вторая — «Закон смежности» («ЛУ», № 4, 1984). Признаюсь, что я как-то упустил её из виду, когда готовил книгу «Дело вкуса», о чём сожалею, поскольку в ней, как мне кажется, и для сегодняшнего дня есть небанальные соображения о том, что такое «сложная поэзия». В той статье едва ли не впервые был поставлен вопрос о том, как переводить на русский язык Джона Донна и что такое поэтическая метафизика. Как видите, по характеру моих статей у меня готов ответ на Ваш вопрос. «Литературная учеба» даёт возможность говорить об очень серьёзных филологических и культурных вещах, возвращая их в сферу современного разговора. Этот журнал ориентирован несколько на иного читателя, чем «Вопросы литературы», но оба издания — родственники по цели и по критическим жанрам.
— Как Вы думаете, чем бы Вы занимались, если бы не случилось Перестройки?
— Моя судьба не очень в этом смысле изменилась. Когда я писал критику в советское время даже более активно, чем сейчас, это было делом литературно-профессиональным, отстранённым от моей личности. Для меня было важно понять, как сделано, каков профессиональный уровень произведения. В одном журнале после Перестройки редактор, который меня хорошо знал, сказал: «Как сильно изменился Ваш стиль, раньше Вы как будто не хотели высказать своего мнения, а теперь Вы своё мнение высказываете хлёстко, субъективно, почему?» Я говорю: «Понимаете, в те времена я не мог сказать со всей определённостью, что я думаю. Поэтому я предпочитал выключить субъективный момент, дело вкуса, или сводить его к уровню чисто профессионального разговора, а сейчас, когда я вправе сказать всё, что я думаю без ограничений, я говорю». По продуктивности я начал писать гораздо меньше, но стал в большей мере критиком, чем тогда, когда предпочитал филологию, историю литературы.
— Вы занимаетесь сравнительной литературой, работаете на кафедре компаративистики. Существуют ли современные литературные русско-английские связи?
— Я занимаюсь связями от XVI до XVIII века, но и сейчас они, конечно, существуют. Первая треть ХХ века — пик именно двусторонних русско-английских связей. Никогда прежде русская литература не была так известна и так влиятельна, в Англии в том числе. Меня интересует то, что происходило в более ранние века, но и то, в какой мере это остаётся живым наследием, насколько это современно и может быть современно понятым. Всё перечитывается и прочитывается заново не с тем, чтобы уйти от оригинала, а чтобы вернуться с современным пониманием и узнать в нём что-то другое. Компаративистика — основное направление филологического исследования на Западе уже много десятилетий. У нас до недавнего времени не было ни одной кафедры компаративистики.
— Сейчас существует только одна кафедра?
— По-моему, да. В Российском государственном гуманитарном университете, где я ею и заведую. На зарубежной кафедре, или кафедре всемирной литературы, как они чаще называются в нашей стране, компаративный подход минимален, скорее — общеобразовательный, без требования понять связи разных литератур и проблем. Компаративистика — это не только литература, это способ мышления, который родился в начале XIX века внутри языка и мифа, в первую очередь появилась сравнительная мифология, сравнительная грамматика. А сегодня самые продуктивные направления компаративистики — экономика и политика. Глобализация — предмет компаративистики. Я всегда говорю на компаративистских лекциях, что, если бы наши политики прошли хотя бы сжатый курс компаративистики, они бы не наступали на одни и те же грабли, как в связи с либерализацией России. Любой компаративист им бы объяснил, что нельзя понравившееся явление перенести с чужой почвы и посадить на своей в том же виде. Что у нас с либерализмом постоянно и делают. Мы — современники и свидетели очередной попытки. Есть законы трансформации, «встречного течения». Нельзя взять идею свободы (это только одна составляющая понятия либерализма, вторая составляющая — понятие ответственности), нельзя понятие свободы перенести туда, где нет понятия ответственности. А идеи ответственности в русской культуре нет, или она очень слаба, еле стоит на ногах. Поэтому и с либерализмом у нас не получается. Несколько лет его пополивают, а потом он всё равно увянет. Ключевая идея для либерализма — свобода, но в России есть другой аналог слова «свобода» — «воля». Вот почему либерализм у нас не прививается: свобода требует в пару к себе ответственность, а воля — ничего не требует и не допускает. Вольная воля, она может быть только тавтологически определена и равна самой себе. Потому либерализм у нас либо вырождается в вольную волю, анархический вариант, либо засыхает.
Беседовала Алиса Ганиева
| < Предыдущая | Следующая > |
|---|
