ЛУ №6/2009
Рубрика "Субъектив"
Татьяна Лестева
Идеология божьего раболепия
Конъюнктурные графоманы в борьбе за веру
Начало учебного года ознаменовалось радостным событием. Нет, речь идёт отнюдь не о беспрецедентном решении государства начать эксперимент по введению в школах так называемого предмета духовной культуры. Десяти—одиннадцатилетним детям будут читать основы Закона Божьего. Но я о другом. После долгих споров Министерство образования всё-таки пришло к мудрому решению: оставить несколько часов на изучение творчества величайшего поэта ХХ века — В.В. Маяковского. Кажется, в новую программу допущено только «Облако в штанах», — нет ни «Бани», ни «Клопа», ни «Хорошо», а уж о поэме «Ленин» и говорить не приходится… Читать школьникам «Баню» и «Клопа», естественно, нельзя! Слишком уж актуально это «мурло мещанина» (на современном языке — нового русского), хорошо узнаваемо и в политиках, и в деятелях культуры. Отрадно, что вообще упомянут поэт, писавший о себе, что он «…певец воды кипячёной и ярый враг воды сырой», чтобы школьники не удивлялись, кому это стоит памятник в центре Москвы. Вот, например, в ИРЛИ, обычно именуемом Пушкинским домом, почти год назад расформировали отдел новейшей литературы, имея в виду под новейшей литературой не мутный сель писаний графоманов, а именно литературу советского периода, с 1917 года. Поговаривают, что «позволено» заниматься только творчеством Михаила Зощенко. Хотя бы так. А могло быть ещё хуже? Думаю, что могло, да и будет, наверное.
В то же время творческая жизнь в Санкт-Петербурге, да, впрочем, и по всей стране кипит: несколько союзов писателей, ЛИТО практически при каждой библиотеке. Все пишут, всё издают, масса малотиражных журналов, альманахов, сборников. Правда, в отличие от «хитрых папаш» у Маяковского, которые ещё и землю пахали, в наше время пахать землю не актуально — только пишут и пишут. А вот вопрос о том, как и что пишут, поднял недавно в «Литературной России» критик Геннадий Муриков, опубликовавший статью «Графомания как литературный принцип»1. Мне представляется, что в ней нужно выделить в качестве основного аспекта критику явления, названного автором «идеологической графоманией».
Приходится с сожалением констатировать, что конец ХХ и начало ХХI века ознаменовались в отечественной общественной жизни проникновением РПЦ во все сферы под патронажем официальной власти от Ельцина до сегодняшних дней и её попытками внедрения православия как официальной идеологии светского государства. Надо сказать, что творческая интеллигенция (или псевдоинтеллигенция?), держащая ухо востро, немедленно откликнулась на новые идеологические веяния массовой «православизацией» сознания. А если к этому же добавить поток премий и лауреатских дипломов, орденов, щедро раздаваемых РПЦ деятелям «культуры», стоит ли удивляться тому, что лавина конъюнктурных графоманов бросилась насиловать музу. Учителя и профессура советской закалки заодно с «братками» вовремя схватили свечи в руки и вывесили на всеобщее обозрение тот символ, который ранее назывался нательным(!) крестом.
Председатель Союза писателей России В. Ганичев с гордостью сообщил читателям «Литературной газеты», оглядываясь на историю создания СП в связи с 75-летним юбилеем Первого съезда советских писателей, что не кто-нибудь, а именно этот Союз стал одним из учредителей Всемирного Русского народного собора, а сам Ганичев сделался заместителем его главы — патриарха Кирилла2. Стоит ли удивляться тому, что в настоящее время считается не только хорошим тоном, но даже обязательным для любого творческого человека как минимум присесть в почтительном реверансе, а ещё лучше пасть ниц перед этой официальной идеологией.
И льётся нескончаемый поток стихов и прозы вроде бы светских авторов на ниву религиозного клерикализма. Вот уже и возрождённая «Аврора», молодёжный в недавнем прошлом журнал, позиционирует себя как орган РПЦ! И появляются один за другим отдельные стихи или целые сборники религиозного содержания, некоторые из которых представляются читателям как сборники «духовной» поэзии.
Но духовные стихи — это фольклорный жанр, эпические и лирические песни религиозного содержания, известные на Руси с давних времён, а с XVII века начинается широкое распространение духовных стихов среди староверов и религиозных сектантов. В наш просвещённый ХХI век так называемая духовная поэзия перешагнула порог Культурного центра Александро-Невской лавры, прочно заняв позиции как в самом Союзе писателей России, который, надеюсь, всё-таки весьма далёк от сект и сектантства, так и в многочисленных ЛИТО. Тем не менее надо воздать должное Русской православной церкви — не упускала она ни одного случая упрочить своё влияние на паству. Конечно, советское время было годами террора по отношению к церковному клиру. Когда же грянули роковые и лихие девяностые, рухнула атеистическая марксистско-ленинская идеология и faute de mieux3, оглянувшись в зияющую вокруг идейную пустоту, увидели власти предержащие церковные купола, сияющие самоварным золотом, бросились во главе с первым президентом России отбивать поклоны, замаливая, надо полагать, иудин грех.
Разумеется, я ни в коей мере не хочу оскорбить чувства истинно верующих людей — свобода совести неприкосновенна, её гарантирует и Конституция РФ, впрочем, равно как и свободу атеистического мировоззрения. Но с горечью следует признать, что страна переживает бум показной религиозности. И каждый новый день приносит всё новые тому подтверждения.
Не жалеет наша православная церковь средств на издание монографий и сборников, авторы которых в рамках официальной правительственно-религиозной доктрины с пеной у рта доказывают, что да, это именно так: вся классическая литература — это литература православная. Даже в советское идеологизированное время официальные проповедники марксизма всё же не доходили до того, чтобы доказывать, что Александр Сергеевич или Михаил Юрьевич были потенциальными идейными сторонниками марксистского учения! А сейчас? Вот и до Рубцова дошла очередь. «Ну и что же, что некрещёный? Ну и что же, что нет у него ни одного стихотворения на церковную тему? Ну и что же, что и образ жизни его был весьма далёк от христианских заповедей, — провозглашают современные апологеты религиозного православия из числа быстренько соориентировавшейся «писательской интеллигенции», чутко определяющей, откуда ветерок подул (а вот и пример: «Быть может, я для вас в гробу мерцаю, // Но должен я сказать, в конце концов: // Я — Николай Михайлович Рубцов — // Возможность трезвой жизни отрицаю». Весьма соответствует образу и морали истинного христианина. Не так ли?). — «Да наш он, наш! Православный поэт!». И продолжается оболванивание читателя.
А поскольку подобные опусы для массового читателя вряд ли доступны, то нужно подбросить эту идею в многотиражные издания. И вот уже обозреватель «Литературной России» А. Трапезников доносит до многотысячной аудитории читателей газеты, что свободолюбивый Пушкин, гневный Михаил Лермонтов с его стихотворением «На смерть поэта», некрещёный Рубцов — это достояние РПЦ — «православные поэты»4. Маяковский, наверное, на очереди!
Мне довелось побывать на юбилейном вечере Татьяны Егоровой, учительницы советского времени, члена СПР. Андрей Грунтовский, тоже член СПР, открывает вечер словами «Помолимся, Братья и Сестры!», именно сестры, а не сёстры. Зрители встают, я, естественно, сижу. После окончания молитвенного бормотания зала на сцене появляется поэтесса. И в первом же своём стихотворении она декларирует, что «…Я только Божья раба, а больше ничья!» Да, начало многообещающее. А дальше следует признание в том, что автор пишет стихи не каким-то там рабам божьим, а самому Создателю! Правда, звучат трагические ноты: «Погоди, я ещё не созрела! // Не готова для житниц Твоих». Конечно, юбилей — это же не конец жизни, а только этап, когда лирическая героиня ещё не дошла до кондиции, но всё ещё впереди: «…Полетят из небесных глаз // Капли чистого серебра. // И услышу я Божий глас: // Время, чадо! Пора! Пора!» Да, грустное начало юбилея, поэтесса раздумывает о бренности человеческой жизни. Но чистое серебро, сыплющееся с неба, — это, конечно образ! Слёзы металлического (раз уж оно чистое) серебра сыплются с небес! Тут без Тертуллиана не обойтись: «Верую! Потому что абсурдно».
Не обошла поэтесса вниманием и тему своего города. О, сколько поэтов посвящали самые сокровенные строки Петербургу и Ленинграду! Вспомним хотя бы Агнивцева с его «Блистательным Петербургом»: «Один! Я снова в Петербурге! // Целую рифмами асфальт». Но Татьяна Егорова нашла своё видение величия города, я бы сказала, духовное: «Велик и славен будешь ты, покуда // Народ во храмах молится Христу!» Да, это позиция! Но ведь в Петербурге молятся не только Христу, поскольку здесь есть церкви различных конфессий: две синагоги, мечеть, буддистские и индуистские молельни и т. д. Неужто верования этих людей снижают величие и красоту Петербурга?
Несомненно, нужно отметить индивидуальность автора, свой взгляд. Так, она обращается с просьбой к золотой рыбке, которую видит в тихой речке среди золотых спинок окуней и карасей: «Рыбка, славное творенье! // Не отринь мою мечту: // Дай мне сил и вдохновенья // Славить Божью красоту!» Интересный поворот! Мне-то всегда казалось, что истинно верующие люди свои просьбы направляют только Всевышнему! А что до вдохновенья, то вроде бы его несут избранным музы. Неужели муза превратилась в золотую рыбку? Какая образность! Какая глубина мысли! И она ещё усиливается в стихотворении, посвящённом визиту поэтессы в Дивеевский монастырь:
«А за стенами собора, — // Стоит выглянуть во двор, — // Так пронзительно, неспоро // Там иной горланит хор. <…> Над обителью смиренной // Всё гремит вороний грай: // Монастырь благословенный // Для ворон, быть может, рай? // Шелестят деревьев кроны, // Вишни, яблони цветут… // Монастырские вороны // Славу Господу поют!»
Здесь нельзя не отметить новый поэтический образ, неизвестный, кажется, дотоле в поэзии — образ стаи ворон, каркающих над обителью. Что же хотят сказать эти вороны, в русской литературе и фольклоре всегда олицетворяющие тёмные силы? Даже на них благостью повеяло! Хор монастырских ворон горланит (!!!) славу Господу! Вот это истинно духовная поэзия!
Главная мысль в стихотворениях Татьяны Егоровой — это видение ипостаси человека как «раба Господня», того Господа, который «пасёт нас», «промышляя // О травинке, орле и звезде» и которого «И цветеньем, полётом, сияньем // Славит Господа всякая тварь». Для Т. Егоровой и родная мать — «раба Господня» и поэтесса Н. Полякова — «божия раба Надежда». Но в душах этих «божьих рабынь» уживаются вместе не только смирение, но и активная богоборческая позиция.
Нужно отметить ещё одну грань православного таланта поэзии Егоровой, которую она также не преминула продемонстрировать присутствующей публике: это воинственность её поэзии. Хотя в душе поэтессы живёт надежда, что «…веры молитвенной пламень в русской душе не погас», но она зовёт на бой: «Крестоходцы идут за крестом!». «Воины Крестного хода! // Выйдем на бой за Христа!» И, обращаясь к Казанской богородице, поэтесса даёт ей приказ: «Так выше хоругви и стяги. // Веди нас, Пречистая Мать!» (Татьяна Егорова. «Предчувствие неба», СПб, 2008 г.).
Егорова в выступлении сообщила, что она не согласна с тем, что её саму и её единомышленников в СПР относят к представителям православной поэзии. Она же считает своё творчество «духовной поэзией». Духовной ли? Поэзией ли? Думаю, что читатель должен ответить на этот вопрос сам.
И если цитируемый выше Михаил Аникин, составитель сборника «Петербургские строфы», например, исходит из того, что «дух витает, где хочет», и этот «дух» порой обходит стороной соборы и храмы в его сборнике, то молодая «поэтическая поросль», чётко отслеживающая конъюнктуру рынка, уже не пропустит ни одного маршрута, ведущего к «храму».
Недавно в новом Доме петербургских писателей трибуна была предоставлена интернетовской молодёжи, объединившейся для совместного издания «духовных стихов». Презентации сборника «Отзвуки небес» (Изд. «Невская лавра», СПб, 2009 г., 256 с., твёрдый переплёт) предшествовало появление на столе президиума иконы и зажжённых (вопреки правилам пожарной безопасности) свечей. Составители — молодёжь — В. Панарин, Е. Капустин, Е. Трофимчук. Издано по благословению епископа Выборгского Назария, который порадовался тому, что «…ещё остались люди, умеющие поставить самые обычные слова в таком порядке, чтобы они стали возвышенной поэзией. Поэзией не только для уха, а поэзией для души…». Чтобы быть точным, о. Назарий написал: «Божие благословение да пребудет с Вами, поэты…».
Но составителям сборника показалось мало Божьего благословения, озвученного о. Назарием, — стихам предшествуют ещё две вступительные статьи. Первая принадлежит Андрею Грунтовскому, с христианской скромностью и смирением перечислившему все свои ипостаси— и поэта, и прозаика, и драматурга, и литературоведа. И хотя как литературовед он не мог не отметить «…где-то разрыв с традицией, да… все огрехи, что свойственны молодой музе», но он увидел «…тут истинность веры, …подлинность покаяния…», а потому и «поэзию» (? — Т.Л.), и соборность. Что касается соборности, то здесь сомневаться не приходится, православная тематика сборника несомненна. А вот с определением поэзии только как веры и покаяния, вряд ли могли бы согласиться и Пушкин, и Есенин, и Маяковский, и Хармс. Разве только сам А. Грунтовский, ищущий спасения в стихах, который завершает эту статью своими откровениями: «…Господи Иисусе, речи твои тихи… // Как же я сам спасуся? // Разве что вот.. стихи. // Если они спасутся, — может, замолвят Там… // Может быть, вознесутся // К самым Его стопам…». Боюсь, что при таких стихах «мэтра» Грунтовского, а тем паче его подопечных из сборника «Отзвуки небес», надежды на спасение маловато: хотелось бы думать, что Богу свойственно, если не знание поэзии, то хотя бы художественный вкус.
А вот что касается «рифмотворчества», отмеченного о. Назарием, то штампованными рифмами сборник действительно изобилует. Но это, по-видимому, объяснимо многовековой историей христианства. И, возможно, религиозными православными поэтами прошлых веков уже всё сказано.
Вторая вступительная статья принадлежит перу профессора коммерчески ориентированной Академии российской словесности — Дианы Радес (Ивановой Дианы Петровны), кстати, одного из авторов этого «молодёжного» сборника (возраст дам, ещё не почивших в бозе, не принято называть публично, хотя составители этого, по-видимому, не знали), написана в восторженных тонах. Рецензента восхищает как географическая широта охвата авторов от Финляндии, России, Украины до Израиля, так и «поэтическое пространство этой книги, незабываемое пространство радости и света».
Но пора обратиться и непосредственно к «духовным стихам». Авторы замахиваются на весьма животрепещущие идеи нашего бытия. Их волнует не что-либо, а Русская национальная идея. Какова же она? Ответ дан в стихотворении, кстати, весьма типичном для сборника по уровню поэтического мастерства, — Софрона Буркова «Русская национальная идея»:
Как, скажи, ценить духовность,
Если власть проклятых сил
Поощряет развращённость,
Чтобы ум себя взбесил?.. (п/ж курсив мой. — Т.Л.).
И далее:
Дух Святого Православья
Самодержец на Руси.
Хочешь знать своё призванье —
Вот его и вопроси.
Хороша национальная идейка! Автор, правда, не из молодых — ему 56 лет, так что за плечами, надо полагать, есть немалый опыт «вопрошания» Святого Духа. Но, может быть, он молод как поэт?
А вот 42-летний Николай Ерёмин в стихотворении «Михайлов день» «юродиво» возрадовался:
Уж к Михайлову дню запогодило,
В Лавре — служба, а дома — пирог.
И блаженно стою, и юродиво:
Не оставил Рассеюшку Бог.
И только профессор Диана Радес из этой же 3-й группы «зрелых авторов» пребывает в душевном разногласии с Богом:
К Ново-Иерусалиму
От Иверской — мой полёт.
Сама не надену схиму,
Не смею — Бог не даёт.
Поэтессу тянет в монашество, а Бог её не слышит, увы! Ну, уж на такие мелочи, как то: что схиму нельзя надеть, а можно только принять, обращать внимания не стоит. Редактор должен был прочитать текст, да, видно, высокие титулы устрашили составителей, если, конечно, они сами знали, что схима — это форма посвящения, а не одежда.
Но это авторы 3-й категории (от 33 лет и выше), начавшие творить ещё в советское безбожное время. Посмотрим, чем же порадует молодёжь. Один из составителей сборника двадцатитрёхлетний В. Панарин начинает представление своего поэтического творчества весьма назидательно: он прямо-таки продиктовал православным супругам нечто вроде морального кодекса строителя коммунизма (в собственном представлении автора, конечно). Нотацию он окончил следующими словами:
Не прикасайтесь к лжи, обману лести,
Смиреньем избегайте вражью сеть.
И да сподобит вас Всевышний вместе
В пасхальный день (! — Т.Л.) принять за Бога смерть.
И не понимает юный автор «духовных» якобы стихов, что принять смерть за Бога нельзя. Согласно религиозной ортодоксии, наоборот, Бог принял смерть за человечество со всеми его грехами. Или автору после того, как он радостно отметил праздник, пришло откровение, что «белая с косой» — это и есть Бог? Ну, предположим, немножко подвыпил, да и принял одно за другое этот студент романо-германского отделения челябинского университета? Бывает.
Но какая глубина философской мысли! Какая истовость веры во всесилие и всезнание Бога! «Душа больше пищи, а тело — одежды, — пишет он же в стихотворении ‘‘Молитва’’. — Владыко, Ты Сам знаешь, что нужно дать. // Сподобь на Тебя возлагать все надежды…». Ну, если Владимир Панарин вырос из своей одежды, то к Богу ли нужно обращаться с молитвой? Может быть, стихотворцу надо было бы освободить Его от этой мирской суеты, просто зайдя в ближайший магазин «Сэконд хэнд»? Но нет, у студента другие проблемы: он хочет «умереть на Пасху // Крест свой держа в руках». Почему бы это? Уж не потому ли, что он побыстрее стремится попасть в рай? Автор весьма самокритично, на мой взгляд, написавший в «Лирических чётках»: «умишко наш комар, а всё пищит. // Себе не верь, пока не ляжешь в гроб», — не даёт ответа, предлагая читателю, если таковой найдётся, самому его искать.
А вот ещё более юная студентка филфака СПБгу Александра Калиниченко в «...витражах // икон старинных и печальных…» видит русскую душу, которая представляется ей одной, но незыблемой тайной. Как-то не свойственны витражи Русской православной церкви, это скорее католичество. Если же и в витражах Нотр-Дам де Пари или Шартрского собора скрыта тайна русской души, это должно порадовать не только католиков, но, полагаю, и всех русских патриотов, включая и атеистов, которые «край пытали безбожники — волчища» «кошмарищем тягостным» (там же, «Оптина Пустынь»). Ну, представляются поэтессе атеисты эдакими чудовищами. Так это хоть какой-то, но всё же поэтический образ. У других авторов и того нет! Конечно, нельзя требовать от студентки, изучающей французскую филологию, глубокого знания богословия, но вот этим строкам нет другого названия, кроме как ересь. Речь идёт о Руси.
И даже пригвождённая к кресту времён
Стерпела плети на Голгофе мира.
Но враг недолго занимал Господний трон,
Вечерю празднуя шального пира.
Во-первых, слово «вечеря» произносится с ударением на первом слоге, в отличие от «вечерни» — обыкновенной церковной службы. Видимо, автор, спутав одно с другим, слабо знает элементарные правила стихосложения, не говоря уже о том; во-вторых, что вся власть от Бога (этого поэтесса, возможно, ещё не знает). Следует сразу задать вопрос: что это за враг занимал Господний трон? Неужто Сатана собственной персоной? И куда тогда смотрел Бог? А также, как мог епископ Назарий благословить сию ересь?
И если уж студентку филологического факультета тянет на ересь, чего же можно ждать от самого юного автора сборника — декольщицы в скудельной мастерской Ирины Дьяконовой, с грустью представляющей расставание с чёрно-белым (?) духовенством.
Вы уйдёте, последний снег —
Грязь земли вконец надоест вам.
Кто-то скажет, что в мiре нет
Чёрно-белого духовенства.
(Там же. «Последний снег»)
Да, действительно, что же происходит в мире? Неужто чёрное и белое духовенство стали едиными (вроде «Единой России») и поменяли цвет на чёрно-белый, то есть, надо полагать, серый. Или это поэтическая оценка «серости» современных служителей РПЦ юной скудельщицей, тяготеющей к образному поэтическому слову?
Ещё более яркие образы звучат в её стихотворении «Мvрра» (Мирра), в котором излагается новый взгляд, весьма отличный от библейского, на поиски гроба Христа Марией и Марией Магдалиной.
Вдали узнали гробовой утёс.
Но кто-то (И кто бы это? — Т.Л.) отвалил тяжёлый камень
От сердца, где лежал Христос.
<…>
О господи, да что с Тобой случилось?
Да где же Ты? куда они Тебя?
И сердце алавастровое (т. е. алебастровое. — Т.Л.) билось
Об пол, благоухая (алебастр благоухает? — Т.Л.) и любя.
Ну, с утёсом Ирины Дьяконовой можно согласиться, так как Иосиф высек новый гроб в скале, а размеры скалы Матфей (27:60) не привёл. А вот того, кто отвалил тяжёлый камень от двери, за которой находился гроб, там он указал — это Ангел Господень отвалил тяжёлый камень и уселся на него (Мф 28:2). Но откуда поэтесса узнала, что Христос, придавленный тяжёлым камнем, лежал в алавастровом сердце, — этот вопрос требует изучения. Уж не Откровение ли тут случилось? Не менее оригинально её представление также и о том, как это «алавастровое» сердце билось и благоухало, любя... Анимация алебастрового сосуда? Кого, кстати, любило это гипсовое сердце? И как выражалась эта любовь? Фантазии обычного человека, даже наделённого поэтическим воображением, здесь явно недостаточно. Это уже из области мистики.
Нельзя пройти мимо творчества ещё одного из авторов и менеджера этого шедеврального сборника «духовной поэзии» Антона Глазунова, который, кстати, и представлял (по должности менеджера, по-видимому) авторов сборника на мероприятии в СП. Он твёрдо стоит на земле в боксёрской стойке и весьма далёк от таинственного и мистического.
Не задавай мне свой вопрос —
«Зачем нам этот свет?»
На этом свете жил Христос—
Вот мой тебе ответ.
(Там же. «Вопрос»).
Сборник переполнен молитвами «маленького человечка»: «Я молюсь неумело Тебе, // Вседержитель, создавший людей». И далее: «Не о том, верно, я говорю! // Да терпенья запасы большие // Есть у Господа в сердце Его. // На молитвы мои отвечая, // Не явил гнева Он своего, // И есть всё от ботинок — до чая. // Только в душу закралась тоска // И легла там, как кошка у печки: // Бог на землю глядит свысока, // А внизу мельтешат человечки» — так представляет себе Бога будущий дрессировщик собак (кинолог) Алёна Моргуновская. Полно! Этот надменный «вседержитель, создавший человека» и свысока взирающий на мельтешенье маленьких «человечков», тот ли это Бог, который принял смерть за грехи человечества и взошёл на крест? Понятно, что «простой человек», пользуясь терминологией ещё одного из авторов этого сборника («Я ни ангел, ни демон, а простой человек» — Екатерина Полумискова), не может знать всё, но авторам, претендующим на писание «духовных стихов», хотя бы основы религиозной ортодоксии должно бы знать.
Возможно, тогда бы не появились во множественном числе «голгофы», как у другого составителя сборника Е. Капустина (здесь автор, так сказать, превзошёл Христа, у которого, как известно, была только одна Голгофа): «сколько бы ни было в жизни голгоф…». Правда, поэту с горячим сердцем живётся легко, независимо от этого множества голгоф: «Пол холодный под коленями — // А на сердце горячо. // Храм гранитными ступенями // Подставляет мне плечо». Представляете себе картинку? Поэта на коленях ещё представить можно. А вот где «плечо» у храма, которым каменный собор наклоняется к коленопреклоненному неофиту? Тут без Откровения не обойтись. Это же не Пизанская башня в конце концов! А уж с какой страстью молится Иисусу Христу его грешный и ленивый лирический герой (не поэтическое ли это воплощение самого автора?), и о чём он молится, красноречиво свидетельствует «Молитва 8-я Макария Великого ко Господу нашему Иисусу Христу»:
Многомилостивый Боже!
Ты спасаешь по любви…
Знаю, грешен я, но всё же,
Доброту свою яви!
<…>
Дай любить Тебя сильнее,
Чем люблю грехи свои!
Преклонил свои колени…
Послужил я сатане.
Дай служить Тебе без лени!
Будь со мной! Твори во мне!
Как говорится, без комментариев. Но…читал ли эти «духовные» строки о. Назарий, посылая сборнику благословение, а возможно, и не только его? Неужели читал?! И снова без комментариев. О редакторской работе литературного редактора сборника Андрея Грунтовского, полагаю, говорить также не приходится.
Цитирую 19-летнюю Александру Цибулю, студентку исторического факультета Санкт-Петербургского университета: «Я хотела бы плакать ночами, // плакать ночами чистые слёзы». Я, прочитав весь этот сборник от корки до корки, тоже хотела заплакать — не только от этой идеологической графомании, но и от малограмотности авторов и от коверканья ими русского языка. Правда, в отличие от Цибули мне захотелось плакать чистыми слезами.
Но вернёмся к теме рабства. Тридцатипятилетний смотритель в храме в честь иконы «Божьей Матери “Всех скорбящих Радосте”» А. Рябинин в очередной «Молитве» пишет: «Нам славить Твой Пречистый Лик!... // Мой крест со мной, Твой раб усталый // Под тяжестью предельной сник!».
Ну что тут можно сказать? Куда, к каким вершинам духа, национальной идеи и патриотизма зовут читателя молодые и «слегка подержанные» поэты сборника «Отблески небес»? Пожалуй, уместно будет вспомнить горьковского Власа из пьесы «Дачники»:
Маленькие, нудные людишки
Ходят по земле моей отчизны,
Ходят и — уныло ищут места,
Где бы можно спрятаться от жизни.
<…>
Маленькие, краденые мысли...
Модные, красивые словечки...
Ползают тихонько с краю жизни
Тусклые, как тени, человечки.
И это национальная идея — будущее России?! Ещё раз без комментариев.
Обсуждение книги состоялось. Присутствующие писатели и критики отводили в сторону глаза, памятуя, по-видимому, о заповеди «Не убий». Означенная молодёжь упивалась своим счастьем, — выходом сборника, который не менее 15 раз был назван «событием» (назван, естественно, выступавшими авторами сборника). Читатель, я полагаю, сам оценит событийность, ознакомившись хотя бы с частью того, что громко названо «духовной поэзией». Осмелюсь высказать крамольную мысль о том, что подобная «духовная поэзия», одобренная высокопоставленными представителями клира, приносит больше вреда для РПЦ, чем пользы от появления в соборах нескольких десятков неофитов рыночного времени. Но, возможно, я ошибаюсь. И в ближайшее время мы увидим, что эта книга будет награждена орденом какого-либо святого, а её авторы, все без исключения, станут лауреатами очередного православного конкурса. Как говорится, каков поп, таков и приход.
Но можно ли эту идеологическую графоманию считать поэзией? Думаю, что ответ однозначен. На одном из писательских собраний даже сам главный редактор журнала «Наш современник» Станислав Куняев, наслушавшись многочисленных выступлений «православствующих» поэтов, сказал, что если они хотят писать молитвы, то пусть пишут их для храма, но не называют это поэзией.
1 Г. Муриков. Графомания как литературный принцип. — «Литературная Россия», № 31—32, 2009.
2 В. Ганичев. Тогда и сейчас. Первому съезду советских писателей — 75 («Литературная газета», № 33—34, 2009).
3 Faute de mieux (фр.) — за неимением лучшего.
4 А. Трапезников. Соль православия. — «Литературная Россия», № 28, 2009.
| < Предыдущая | Следующая > |
|---|
