Литературная учеба

ЛУ №4/2009

Рубрика "Субъектив"

Евлампий Салопов

Гримасы новой гражданственности

Поэт порой берёт на себя слишком много — кстати, чем больше, тем лучше. Зависит от масштабов приданной наглости. Одни годами выясняют отношения с любимыми (скучно), скудненькой природой возле казённой дачки, а другие хватают реальность за костяные рога и тянут куда-то, тянут, выкручивают, а та только головой мотает — больно. Чем больше они её мучат, тем меньше поэзии.

Нет ничего удивительного в том, что вечно обновляемая реформаторами всех мастей Россия не может вызвать у индивида ничего, кроме рвотного рефлекса. Кому это всё? Мы не того просили — в девяносто первом и третьем, шестом, девятом, всяком другом — другого. Нам подавай невозможное, а заповедана — зима. То сугробы, то слякоть.

Униженный здесь издохнет ради того, чтоб его почитали. Ради уважения — Дьяволу душу, в подслеповатый ломбард со струйками света. Иные там выгоду имеют... ещё какую.

Ну-с, начнём, пожалуй: время наше служебное, но и оно на месте не стоит.

Высшим выражением журнала «Знамя» в истекшем 2008 году, стало быть, названа одна подборка (http://magazines.russ.ru/znamia/2008/7/fa3.html). Судя по структуре журнала, поэтическая. Подзатянувшееся стихотворение, но не просто там что-то эдакое, а открывающее новую тенденцию — огражданиванием её, что ли, назвать, ибо фестиваль подобных виршей уже состоялся? Гражданственность — это вам не хнык в подкладку, это у поэзошоубиза теперь фишка. И уж чтобы «Знамя» было в стороне — да вы что.

Когда-то, надо вам сказать, до войны (не чеченской, что вы вскакиваете-то, сядьте!) журнал занимался патриотизмом в чистом виде. Рассказы в нём бывали самые, как бы сейчас сказали, одиозные — про пограничников, застреливающих любимых за незнание пароля у постовой точки, и об этом в обзоре деятельности «Знамени» за 20—30-е годы прошлого века писано в самом журнале аж в 1993 году с подзаголовком «История советского манихейства». Памятные времена.

Теперь не то. Теперь уже внуки-правнуки тех волшебников начинают предъявлять счета за жестокости минувшего века. И тоже злые, активные такие, что кого ж, как не их, и привечать?

Опуская не совсем внятное пояснение новейшего автора «Знамени» (№7, 2008) про внутреннего негра, который всё это и исполнил (множественность авторских личин нас, по чести, интересует мало — мы люди поверхностные, образованные лишь слегка, вроде учёного соседа), приступим к части, написанной сперва в строку, а затем в столбик. Ну или как там у них... У нас, к слову, тоже негров полно. И внутренних, и внешних.

Здесь птицы не поют и деревья не растут и только мы плечом к плечу ничё не говорим врачу. Сидим сычом и мыслим как кастрат сначала морда кирпичом но нам не то чтоб нипочём весь этот груз, скорей наоборот. Не Камасутру продают, поют Бардо Тёдол и русскую Псалтырь. Когда пройду я мрачный дол, где тьма кругом, где мрак кругом, тогда тебе скажу: держись крепче Катарина сейчас поскачем. Как чёрт с Вакулой на плече, как команданте Че. Мы этот мир перехерачим. Мы переходим этот ад болота и холмы и солнце низкое назад катится к обезьянам тьмы автоматическим письмом где ждёт его самум теней и только мы себе самим шептали в ухо как Эней…

И т. д.

Так начинается плач по Родине падшей — с центона, чтобы сразу доказать правопреемственность, оккупировать, так сказать, смыслы. Главное — мир перехерачить. То есть спасти его от него самого. Революционненько.

Тут с размером какая-то гадость, заметили? Конечно, после «Белорусского вокзала» Псалтырь не лезет. Да многое чего не лезет, но надо же разогнаться — и это нам понятно. Создать, так сказать, интерлюдию, что-нибудь такое «интер» — например, меццо. А, нет, меццо — это сопрано, когда оно не колоратуро. А вот когда меццо, тогда вот что:

и волосы на голове шевелятся как ветер по траве на Волге и Дону как облака над Москвой-рекой да ну как русские вши в немецком плену.

Ух! Прямо видишь, как от вшей волосы движутся. Как ветер «по траве». На такой случай есть в русской армии действительный по сю пору дней приказ — нáголо. Тиф-то нам зачем, брюшной, возвратный? Кому-то он всё-таки нужен. Как звёзды Маяковского. Но плен-то вам очевиден? Надеемся. Кто выиграл войну и чьи вши потом шевелились, не совсем ясно, однако уж если русский ад, то непременно у немцев. И этот ад — смекаете? — заслужен, потому что опять-таки не ясно, кто тут, собственно, вши — сами вши или вообще все русские разом. Ну как это так, спросите вы. Невероятно ж!

...А так может оказаться, друзья. И оказывается.

Я ем
Водоросли
Пью
Водоросли
За волосы
Пру недоросля
Сквозь заросли

Во-о-о-от. Давайте разбираться с водорослями. Без них мы, товарищи, никуда дальше не двинемся. Водоросли — это морская капуста. Зелень, скажем. Доллары. Ну, чтобы автора сразу не упрекать в сидении на иностранных грантах и шакалении у посольств, опустим. Рифма у него показалась! Не упускать же чарующее созвучие.

Показалось, что «водоросль» похоже на «недоросль», умнице. Похоже на то: «росль» на конце. Изысканно. А то, что там «водо» и «недо», схавается как глубочайший смысловой параллелизм. Диссертации накропают, свинюшонки, под сиим дубом взроют инфернальную взаимозависимость стихий, да и выведут, ей-ей, что вода — плодная или околоплодная, а недоразвитость, значит, ей тем самым сопутствует, и вообще тут, товарищи, масса глубин и пустот. Ясно? Дальше — кто тут недоросль? Да мы с вами. Населеньице фашиствующее.

В чём же вдруг наш фашизм? Да во всём. Не будем перечислять даже — тут и то, что родились, выросли, отслужили, выучились, работаем, детей рожаем, «ЖИВЁМ И НЕ СЪЕЗЖАЕМ», хотя пора, и пора давно — съехать, освободить жилплощадь. А кто стучится в наши двери уж давным-давно, кто звонит дважды, трижды, четырежды? Сама История. Тут вот что должно быть — зима. И парни, красивые парни в истошно жёлтых комбинезонах и касках, бреющиеся натуральными лезвиями из наших родимых косточек, красивые парни на вышках, качающих наши углеводороды далёко-далёко, где жизнь, где бассейны, где лимузины да виллы, где — живут. Красивые парни с американскими паспортами, вахтовики, ковбои, подтянутые, ориентированные так, чтобы на вахты в холодную Сибирь им не надо было возить девок, — удобно, Майкл и Дэн, Дакота и Билл вместе засыпают в холодную сибирскую ночь в постели, на каждом белоснежные трусы, за окном воет, труба качает, и тепло, тепло-у-о!

А мы — где-то.

Мы — жир, который надо срезать с оплошавшей, но всё ещё годной к применению мировым сообществом страны. Жир, который срежет сама История во имя собственного покоя. Сколько лет русские раскачивали мировую цивилизационную лодку непристойными воплями о равенстве с братством, сколько лет лишали Историю равновесия, — пора, пора уйти и на покой, в небытие.

Казалось бы, первый Президент довольно сделал для восстановления исторической справедливости — уж и парни с паспортами возникли в качестве верховных правительственных консультантов, парни, смиренно попросившие нас уничтожить национальную промышленность, сельское хозяйство, и мы подчинились, сказали «ладно», — и казалось бы, полпути пройдено, как откуда ни возьмись появился белокурый полковник и в нескольких энергичных выражениях стал проворачивать штурвал обратно.

У нашего автора-«знаменосца» тогда этот поворот руля вызвал болезненную реакцию. Продолжая истово, на благо ослепших нас, припахиваться на Радио «Свобода», автор начал своё стихотворение со строки:

Не возвращайся, здесь опять гэбня

Нас тоже глубоко тронул этот зачин, обращённый, правда, не к нам, а к какому-то персонажу за пределами Отчизны —  какому-то знакомому с образованием и появившимся вследствие накопленного ума отчаянием — а чё делать-то? Действительно, как говаривал незабвенный наш Пушкин, «делать нечего», и с этим не каждый может примириться. В 90-е стали «отваливать» не только в Израиль, а прямо в США. Открыли им воротца-то, езжайте, сказали, коли надо. И они отъехали на безопасное расстояньице — туда, где дома, бассейны, — то самое, что сейчас у них рухнувшие ипотечные боссы назад отбирают. За долги. Ну ладно, это семечки, а вот то, как редакция «Знамени» ликовала по поводу этого стишка, я помню. Плясали от восторга поголовно. Фигу-то какую вынули, позицию-то какую проявили! Подвиг.

...Коли долги заели и вообще — дымкá бы родного внюхнуть, то как возвернуться, когда гэбня? Гэбня кровава. Она спросит — Аверьян Батькович, а вы вот уехали по подложным документам, запамятовав, что вам выезд из страны в связи с вашей причастностью к оборонным, а проще говоря, наступательным технологиям и был, и есть запрещён, и там вы эти технологии продали американскому Госдепартаменту, заработав себе на пожизненную икорку, и что вы тут нам теперь на этот предмет скажете?

Вот это ужасно, господа. Как же можно — свободных людей и к стенке? За что? Ну, укрепилось могущество Соединённых Штатов, ну, поубыло немножко могущества России, так в чём дело-то? Россия ещё накопит, она ж неисчислимая, богатая там, всяко обильная, да и потом плохеть ей на роду написано! Мешает она Соединённым Штатам, и поэтому — всё правильно. Кроме гэбни. Не должна она так уж... Так наверняка думают на радио «Свобода», которое полковник белокурый почему-то ещё не заглушил. Позволяет, что подозрительно.

Ну, дальше. На чём мы остановились — на водорослях?

На кого надеяться?
На звезду вестерна?
У него девственница-самоубийца,
Боксёрский клуб.
Истина даётся тому, кто глуп

Достаётся

А ты, чей ум,
Будешь гнить, как гой
Не мочь раздвоиться
Как путешествуя в Арзрум
Встречаешь гроб, астральный вой:
Красавица была покойница

Уж на звезду вестерна надеяться совсем глупо. Негоже. Она ведь, звезда, мир спасает — от нас, гадов мерзких. И вообще всё тут глупо — массовая культура, суррогаты, истины для дурачков. А есть Искусство. И в нём всё как в хрустальной чаше или там вазе какой-нибудь ночной — проснулся по нужде, заглянул, и причастился.

Красавец ли был Грибоедов? Да пофиг. Главное, что гой.

Детские эротические кошмары.
Четверо мальчиков-шестилеток спускаются к морю
Слышу за спиною их чистые голоса:
И тут она раздулась, раздулась, когда я ей вставил

Раздулась и лопнула, эта жаба,
А потом и другая, а потом лопнул шприц.
Я надувал их воздухом, они раздувались, через иголку, иглу через жопу
Они пердели, пердели и раздувались,
Лопались, так пердели.
Что скажешь, Юра? — обращение (задумчиво) к самому мелкому.
Ну, у меня есть шприц, но нету иголки.

Но ведь всё равно можно вставить, скажи?
Она ведь всё равно раздуется и лопнет,
Можно это сделать?

Можно. Потому что позволено.

Моё медицинское образование тут же
Даёт мне почувствовать себя лягушкой
Распятой на пыточном столике
На кафедре нормальной физиологии
И ещё я вспоминаю, как меня, первоклассницу,
Остановила стайка старших мальчишек.
Их было пять или шесть человек.
Я шла в библиотеку сдавать книги.
Они окружили меня, схватили за руки,
Полезли в трусы, один или двое вожатых,
Искать письку, но мало что обнаружили, как я сейчас понимаю,
Я завизжала, заплакала, показались взрослые,

Пацаны убежали.
Среди белого дня, сахарный завод, рабочий посёлок,
Отец заведует отделением райбольницы
Не райской, а районной
Мать преподаёт литературу
Записала меня в эту библиотеку

Как-то они меня не предупредили
О радостях педофилии
В русской литературе
Забыли или не знали?
Вытеснили, заслонили
Боялись
Правильно боялись

Мальчики радостно и бесстыже
Артикулируют слово «пердела»
Совсем как взрослые дядьки в тюрьме и в казарме

Где ж те радости? Тут автор, сызмальства записанный в библиотеку, знает больше нашего. Я-а-авно. Не помним мы педофилов ни у Чехова, ни у Толстого. Разве что картину «Неравный брак» Пукирева — помним, но там больше акцент на возраст жениха. Девица-то вполне... или кажется?

Главное тут — эволюция. «Стихи это или нет», мы уж этот вопрос куда-нибудь отставим. Верлибр, а с него взятки гладки. Он может вообще ничего не соблюдать, ни субботы, ни воскресенья, потому он и в авангарде строителей невесть чего. Подлинное, искреннее слово, без всяких там: как после пивка рыгнулось, так в печать и двинуто.

Рифмовка-то вся — она же штампованная. «Горсти-прости» или «розы-метаморфозы», а верлибрастический товар по рублю штука идёт. На вес золота нынче.

И вопрос о вкусе «приёмщиков» такой вот «поэзии» придётся оставить. Они любят, чтобы поперчёнее: двадцать лет превращали литературу в свою личную вотчину, в гнусавый балаган, в такое нечто, чтобы пишичитайствовали только «свои», так что ж нам удивляться им? Наносится тяжкое оскорбление всей стране, которая ими же и кинута на помойку как бесперспективная, которую они отказались просвещать, а им весело. Им славно! «Пойдут письма», подписка вырастет! Ай, молодцы. Так они свою малую политику теперь делают — на большой. Чего бы не геополитикнуть во всеуслышание? Тем более что автор именитый, признанный такими же, как и он сам. Надо, надо.

Чуть 90-е начались, от шестидесятников скакнули к новой породе, и оказалось, что там совсем неплохие ребята обретаются — понятливые, рыночную механику скандалёзности просёкшие в момент. Чего изволите — духовность? Щщщас, нннате вам. Ошмётком на редакторский стол. Плюхой, лепёшкой коровьей положим — досрочненько. Половина — центонами из Святого Писания, половина — матерщинкой, уж как она есть, не прогневайтесь. Технология апробирована в молодёжной среде, оченно цепляет, особенно прогрессивное студенчество, нацменьшинства из козырных, убогих всяких из припоздавших к официозу.

Ну и, натурально, купились, семидесятнички-то. Им же тоже объяснять ничего не надо. Разговоров будет мало — премию ещё дадим, упрочим успех, верный акцент поставим.

Ведь эволюция наша какова? Спервоначалу жестокое обращение с лягушками, базаровщина, безотцовщина, а потом тюрьма или казарма. Содрогаемся. С малолетками, особо брошенными в 90-е на улицы родителями-алкашами, разговаривать нам не с руки. Беспризорники. Детские дома, где параши воняют, где насилуют, где страшно, — наша обугленная природа. И ходят они по улицам живыми упрёками нам, мещанам средней руки, а мы всё мимо, мы всё на малолитражках экономно-мегаполисного типа — мимо, норовим спрятаться от них в кафе литературных, копеечки не подать, но они же, малолетки, и рассвет наш — знак конца всей этой поганой жизни на одной шестой, знаменье того, что скоро, скоро явятся парни, организуют, выметут сор и начнут окультуривание — гуманитарно, по-маршальски, умнó. Единым народохозяйственным планом. Пойдёт дело, пойдёт! Помните, как Ельцин радовался мальчишкам — мойщикам машин?

Однорукая женщина на пляже,
Отстегнув протез, купается и загорает

За ней заворожённо следят
Детские зверёныши, маленькие гадики

— заканчивается этот отрывок, в котором мы с прискорбием раскаиваемся в том, что порча народная начинается с младых когтей и продолжается до самой могилы, просим прощения у автора за порочные наклонности, раз он нас так зримо обвиняет, делаем что-то ещё... ищем шапку, чтобы в руках помять и ужасно сожалеем (Sorry! Awfully sorry!) о его страшненьком опыте, случившемся так рано, словно ещё при нас...

Не забываются такие страхи — никогда. И формируется на этой массивной платформе великая ненависть русского человека ко всему русскому, происходит титаническая розометаморфоза — «надо было давно сдаться немцам, хоть бы пиво баварское сейчас пили, так ведь не поздно кому-нибудь ещё — сдаться, что ж вы сидите, сволочи?»

Проснись, народ безумный. Никуда тебя православие не приведёт — слабая вера, вера глупцов. Темень на Руси. Глад, лихоманка, мор! ...Спит, не даёт ответа. Похрапывает, испускает желудочные газы... что делать? Один только наш автор в светёлке не дрыхнет, за всех нас пред Богом ответ держит.

Нация за меня
Пьёт пиво Балтика, курит сигареты Винстон,
Чисто как девочка со спичками
Сидит на нефтяной трубе
Болтая ногами
Не читая запретов на бензоколонках,

Ест в Ростиксе и Макдоналдсе
Ездит в Египет и Турцию
Ходит в офисы
Получает пособия
Трудится на огородах
Ворует бюджетные деньги

Ездит на новых машинах, купленных в кредит,
Собранных в Узбекистане,
И на старых машинах, угнанных из Германии и Японии.
Торгует польским и китайским барахлом
Сидит на вокзалах и в тюрьмах
Учит и лечит
Снимает и прокатывает
Говорит и показывает
Глупости
Быстро пробегая мимо тёщиного дома

Убивает и судит
Надзирает и наказывает
Плодится и размножается
Хоронит, хоронит, хоронит
Немного рожает

Пишет в жёлтые газеты, звонит на радио,

Выступает в Доме-2 и Камеди Клаб
Смотрит новости по госканалам

Служит в армии
Воюет в Чечне
По призыву и по контракту
Курит, колется и бухает
Купается и загорает
Проектирует и строит
Даёт взятки; сидит в Интернете;
Ругается на кухнях

Выходит на улицы с красными флагами
Выходит на улицы со свастикой на рукаве
Дерётся в подворотнях, едет с мигалками,
Униженно предъявляет документы,
Бьёт в пах и бьёт наотмашь,
Плачет и хохочет, говорит анекдоты,
Проклинает и одобряет
Как в старые времена

Не надо этого делать! Ничего этого не надо! Надо проснуться... и умереть. Сдохнуть в корчах и не мешать автору. Жизнь — это по сути своей экзистенциальной вообще фашизм, физиология, примат тела над разумом и волей.

Бережнее надо с автором и ему подобными, чтобы писал он не вот такие списки, тянущие на обвинительный акт, а сладкозвучные песни — век за веком, и ходили бы у него под окнами розовые слоны, прыгали зайцы ПЭЦЭ, летали мухи ЦЭЦЭ и горели спички КАЦЭ.

Или капо, что больше соответствует мечтам и грёзам.

Лучше всего в России быть надзирателем. Полицаем. Неважно, как ты называешься, но сделай так, чтобы русские знали своё место, — ведь с такой темнотой в глазах, с таким фашизмом в крови (вспомните, как поляков, как евреев!) лучше сидеть за колючей проволокой, драться там за обговоренную с международным сообществом пайку, как йеху, размножаться под контролем и тихо-мирно освобождать арену для победной поступи цивилизации. Мы это вам ещё и ещё раз повторяем: не курите, в Интернете не сидите, на улицы не выходите, а если уж вышли, то флаг должен быть — радужный. Знаете, чей это флаг? Одиночек, героев. Не дышите, гадики, воздух дорог. Не служите нигде, кроме как на Радио «Свобода». Всё иное — предательство интересов, капитулянтство, подлость и ложь. Не дышите, воздух дорог.

Не сажает дерево
Не строит дом
Не воспитывает сына

Воспитывает! Фашистом. Сказано ж. Дальше — больше:

А если ей кажется, что она это делает,
Так это ей только кажется,
Передерживается, как радужка,
Распадается

Распалась, распалась уже! И связь времён, и необходимость как свобода, и свобода как какая-то там необходимость. Конец, конец! — кричит ротмистр Лемке (Кайдановский), но пуля уже летит в казакин, заляпанный трудами кладоискательства.

Уже давно с трудом понимается,
Зачем ей одна шестая часть суши
Ну ладно, одна седьмая,
Без Прибалтики и Грузии,
Украины и Средней Азии,
Но остальной Кавказ не отдадим,
Зачем ей, к примеру, Сибирь,
Где от одного до другого города
Численностью 500 тысяч жителей

Надо ехать 500 километров.
Ермак и Екатерина
Боролись за природные ресурсы
Под прикрытием православия, это понятно,
Это вам скажет любой историк колонизации.
Но мы-то, мы-то?
Повидаться с товарищами
На выходные
За 300 км — говно вопрос.

Вот оно, свежее, рвавшееся наружу так долго!

Не надо нам всего этого, не заслужили. Кто это там, молодуха Кондолиза Райс или старушка Мадлен Олбрайт говорила — «Богатства России принадлежат всему миру»? Или Маргарет Тэтчер в кострище подкинула про пятьдесят миллионов? Милые, славные, спасибо, конечно же! Мы, уроды, так долго этого не понимали, но явилась — и прояснила навсегда, пролила свет. Отпустите Чечню, отпустите всех, пусть гуляют. Парни, приидите! Вы не будете лезть в трусы маленькой девочке, вы приставите ей к белью воронёный ствол, и она сама сделает всё, что нужно. Русская девочка, болтающая ногами на нефтяной трубе, будет счастлива отдать вам всю себя, всю свою суть — без остатка. Такова наша жертвенность, таково наше исконное гостеприимство.

Или это не автор говорит?

Негр? Тогда почему «но мы-то, мы-то?»

Мыто, да не брито. Щетина прёт.

Я пишу за нацию документы
Строчу донесения

Ой... кому? А-а-а-а, ну да. На ту сторону. Хозяевам.

Как летала с фашистами одним самолётом
Не во сне и не бомбить Сталинград.
Из Кенигсберга (Калининграда) в Москву.
С родными, русскими фашистами.

У них в Кёниге была сходка
Лет им по двадцать пять—тридцать
Одеты в Burberry и Lacoste
Манагеры среднего звена
Маленькие русские бюргеры

Сперва шифровались
Но вели себя нагло
В аэропорту всех расталкивали
В самолёте заводили себя алкоголем
Я думала: если навернёмся —
Поделом.

Не навернулись.

Вот бы всех нас в один такой самолёт, а?

Напротив, я узнала
Много нового:
Что никакого Холокоста не было
И что русские фашисты ведут в Интернете
Бурную переписку с израильскими.
У них одни цели:
Национальная чистота в каждой стране.
Если они победят на выборах,
В мире настанет всеобщее спокойствие.

Ну, это уж совсем ни к чему — про израильских фашистов. Как же там они могут образоваться? Их же самих в газкамеры тащили... Между прочим, истинная правда. Ходят в пурпурных рубашках и болтают всякое. С бороденями в три локтя.

 Странно. Ведь обыкновенный фашизм цветет униженностью. Но разве Израиль унижен? Чем? Сильнейшая ж поддержка была — сперва Сталин приказал поддержать, потом вот США взялись, оружие, технологии, а униженность, выходит, остаётся? Непонятно. Великий Израиль, Великая Россия... не наши это лозунги. Что-то израильские товарищи там у себя упускают из виду. Национальное-интернациональное, быть-иметь... Честно говоря, мы в смятении. Уж не хочет ли автор сказать, что пора Израилю отказаться от примата национального во внутренней и внешней политике и пойти на поводу у диких арабов, нагло именующих себя палестинцами? Просто не знаем, как быть. И это ещё отрицание Холокоста, на котором автор вырос, как на основополагающей ценности послевоенного мира, который, по выражению Бродского, политически был «довольно грубым балаганом» и не перестает им быть до сих пор... Короче, данная проблема нам не по зубам. Боевые семиты нас как вшей за это сожрут, и русских, и нерусских. А уж антисемиты… Не будем опускаться, товарищи, до вульгарной перепалки, мы не за тем взялись разбирать этот... так сказать, текст.

Нация, ты, стыдно сказать, деточка,
Совсем себя потеряла.
Уж и московские мелкие служащие
Вынуждены просить убежища
Не в мире труда и капитала,
А в мире каких-то мёртвых чужих паяцев.

Нация за меня отдаёт честь
Ездит в метро и на маршрутках
Ходит в театры и на мюзиклы,
Её взрывают и травят газом,
Каждый день берут в заложники,
А она как будто не чувствует

Развлекается и работает бухает и курит
Жрёт и гадит дерётся и любит
Плачет на плечах дорогих

Вот такое умилительное свысока-отношение интеллигентным людям было всегда как родное. Как бы смрадно ни жили они сами, как бы ни накуривались, ни обтравливались ядами, чтобы витийствовать о судьбах нации, как о младшей недоразвитой сестрёнке, есть у них свет в тоннеле, бесперебойный — личность выше массы: их личность. И чем дальше, тем вся эта пандемократия превращается в полицайку с окурком на рваной губе, с дубиночкой морального превосходства. Чуть нация в маршрутку — хрясь по морде. Куда, глупая деточка? Ходи пешкодралом. Деточка даже в том повинна, что её в заложники берут. Ибо что тут в основе? Правильно, Чечня. Не трогали бы, дали расплодиться свободному арабизму, глядишь бы, и нас не тронули.

Есть тут некоторое неразрешимое противоречьице: требуя свободы для Чечни во имя исламского фундаментализма, интеллигентные люди не учитывают интересы того же Израиля, который всю жизнь борется со всеми мусульманскими сектами вокруг себя, а Израиль, товарищи, это историческая данность с корнями в России настолько глубокими, что отрицать их, товарищи, нет никакого смысла. В основном интеллигентные люди страны — это, как ни странно и ни ново для кого-то, евреи. Ну, скажем так, значимое большинство, голос которых слышен повсюду, чтоб не сказать, в поэзии. Буквально повсюду, и этого факта стесняться нам, товарищи, глупо. Нам, интернационалистам.

Однако ж положение создается странное — в России эти люди придумали себе новую религию. Как её, бишь, назвать, мы не ведаем. То ли либерталиантство, то ли социал-дарвинизм, но христианства там, уверяю вас, вдоволь. Причем имманентно присущего им, кающимся за грехи наши. А коли так, то подставлять щёку заставляют — и нас. И терпимости в них столько, что хоть семь домов строй. Улицу. Терпимости, так получается, тоже придётся учиться, особенно немытой России, а Израиль, что бы ни делал, оправдывается вчистую: свой. Это ему позволено быть боевым обороняющимся лагерем, Ленинградом-в-Борьбе, это, так сказать, романтика нового пути, а с Россией какая может быть романтика, кроме медвежьих углов, заваливаемых чужими пакостями? Отходики там всякие радиационные — это ж плата, действенное покаяние за прошлый диктат, за разделы Польши, за Суворова-погромщика, за Жукова, за Рокоссовского и прочих европодавов-дикарей.

Такое вот странное христианство вырисовывается, — враг, между прочим, всех евреев на протяжении всей мировой истории. И это уже так странно, как Александр Мень, добрейший и безвиннейший адепт и провозвестник сего, и мы здесь обязаны умолкнуть хотя бы ради такта, но добавим напоследок, что ради этого самого такта делается в стране столько разных выморочных чудес, что порой вымолчать их так же тяжко, как колодцы рыть.

Я ничего этого не делаю.
Я пишу днём, пишу ночью
Пишу утром, пишу вечером,
Когда хожу, курю, ем, пью, гажу,
Когда сплю

Произвожу ей смыслы
Которыми она могла бы питаться,
Если бы ела буквы

Что нас обязано восхищать? Позиция. Интеллигентный человек трудится как папа Карло, рожает смыслы вместо детей, гадит, гадит, гадит, а оглохшей нации похрен. Не ест она этих воняющих перегаром букв, как ни пихай их ей в раззявленное хлебало, выплёвывает, малоумное животное. А должна была бы молиться на эту извергающуюся откуда ни возьмись манну, на коленях просить, чтобы ещё порцию, ещё парочку, пивная! Нетути. Такие тексты, за которые журнал «Знамя», то есть С.И. Чупринин, О.Ю. Ермолаева, Н. Иванова, в конце концов дают премии по итогам года, рождаются редко. Раз в столетие. Обождать придётся. И напевность какая... Вы, господа, вообще что в поэзии цените? Правду. Матку. И её миому, хочется добавить, но мы воздержимся. Жри, падаль, и земно благодари, бо о тебе речь:

Ещё она молится,
То есть ходит в церковь
Я тоже молюсь и тоже хожу в церковь
Но мне кажется, не потому же, что нация.

Вот и догадайтесь, почему, ведь православие-то — прикрытие завоевания Сибири? Или церковь не та? Конфессия не совпадает? Интимнейшее дело, лезть не будем.

Что нас объединяет?
Пушкин? Он стоит на площади,
Под которой нацию взрывали.

Виноват. Место выбрал не то.

Лермонтов? Он воевал на Кавказе

В карательных отрядах,
Как и сейчас воюют.

Вот, кстати, тоже сволочь противная, а ведь писал, писал про мундиры голубые, пробовал, собака, искупить вину кровью… Накось выкуси. Никто не уйдет от суда. Автор бдит.

Ленин? Он лежит в Мавзолее
И давно ничего не слышит.
Гагарин? Я вас умоляю:
Это мои родители на фотокарточках
В плащах из болоньи на демонстрации.

Путаница какая-то. Автор что, дочь Гагарина? И что Ленин должен слышать, вот этот астральный вой? Слышит, коли лежит всем нам, быдлятам, напоказ, пустой, ждущий, когда же совесть наша его мощи скроет от глаз «нескончаемого» людского потока.

Некрасов и Маяковский? Нация их не знает.
Ещё скажите: Кузмин, Апухтин, Введенский, Хармс.
Крым летом? Я там была два раза.
Красная площадь? Веничка Ерофеев
С распоротым горлом.
Любовь к отеческим гробам?
Памятники братвы Весёлых девяностых.
Могилы близких? Но это — мои могилы.
Они на русской земле
Но и это меня не делает ровней
Нации. Кто она такая?
Путин по телевизору? Джи-восемь?
Джи — всего лишь одна из точек
Женского оргазма.

Непонятка за непоняткой. Масскульт какой-то. Может, сердце вещее послушать, чтобы не ходить по закоулкам имени Гельмана и «Другой России», не хвататься за картонную эмблематику? Нееееет, уж если разбираться, то навеки. Судя по мартирологу, совесть наша последняя — алкаш Веничка. Нацию автор не знает, но совесть ей уже заказал. Ловко!

Ну давай, нация, раз ты баба, какого х.я
Не рожаешь национального героя
И сестру его национальную идею
Какого-нибудь шахматиста-еврея

И его брата
Писателя — нобелевского лауреата
Вратаря хоккея
Космополита-злодея
И Золушку под конвоем

Надо бы становиться немного добрее

Где твоя рация?
Какие твои позывные?

Неужто герои потребовались? Заговаривается Нестор-то наш, а? Впал, что ли, в идиотию? Чем больше героев, тем дольше история, а ведь сказано же — поскорей освобождайте жизненное пространство.

Вот так, наверно, кричит надзиратель колоннам с крупными чёрными номерами на груди — ну что, сволота, что ж вы не бунтуете, не покажете мне рачью зимовку? Вот я, на вышке с пулемётом стою, что ж вы не взвоете, не сбросите меня оттуда, не разорвете в клочки, — кишка тонка? Вот какой тут разговорец выпестовывается-намечается. Это мы назовём так — «издевательство». А как же? Издевательство и есть. Вооруженного над безоружными. Сам разоружал, сам и покуражусь.

Крылья, где мои крылья
Которые так нравились мне
...

Где эта русская прелесть — закаты, рассветы
Где эта персть, эта горсть праха
Солдатская деда рубаха —
Истлевает, самозванка?
Закрывает собою какую-то гадость?

Знаете, господа, там ещё такого кликушества на полстраницы. Позволю себе что-то и пропустить. Ничего нового вы из этих «где» не узнáете, кроме того, что наличие странной любви к Отчизне «от карателя Лермонтова» у автора сомнению не подлежит. Многосложно вышло, ну да пусть.

Я райская птица
Я старая птица
Я старая райская птица
Я красная девица

Но не всё, что снится
Является прекрасным,
Человечек-тупица

Я райская адская
В смысле донецкая гадская
Выдающаяся рассказчица
Чисто сестра Стругацкая

— и ещё много выдающихся самоопределений, «являющихся прекрасными», правоту которых может оценить лишь человек, видевший наружность автора. Мы же её, наружности этой, после сказанного правомерно пугаемся: мало ли что там, за распрекрасной гадостью, то ли сироп с дерьмом, то ли пластическая операция в полфизиономии. Лучше не надо. Иконы после.

Моя милиция занимается айкидо.
Мне доподлинно об этом известно
От соседей по купе: они занимаются.

Мальчику лет двадцать пять,

Метр шестьдесят, носик уточкой
Девочка, его жена, такая же
Бледноволосая, бледнолицая
Хорошистка или троечница.
Какие-то покемоны.

Говорите проще — нелюди. Особенно гадко, что семейные. Значит, скоро размножатся, и вымарать их будет сложно. А такие размножаться не должны. Есть в их размножении что-то «неправильное». То ли дело размножить автора да заселить полстраны такими, — чудо, нет? Тут сколько смыслов-то сразу, но автору размножаться некогда, он же не быдло какое.

Долго не могли усесться
Махали платочками.

Ах сволота какая сентиментальная! Зла не хватает.

А потом как начал — по почкам
Мочить тех, кто ссут в неположенном месте,
Когда он находится на дежурстве.

Девочка-бухгалтер в северной мобильной связи
Поженились три месяца
Но уже ездили на стрельбища
И там на пляже демонстрировали айкидо
Пока все не разбежались,
Таращились и крестились.
Они сворачивались и загорали.

То есть не простое быдло, а с подвывертом?! Как смéли?

Бедная бледнолицая
Ты моя нация, Леночка, моя милиция.

Вот она, прорва, вражина подлая! Съезжать не думает, замуж выходит! Бей.

Едет в Рязань знакомиться

С родителями своего ментёныша.
Они деревенские.
Денег мало, не могли приехать
На свадьбу в северную столицу,
Но приедут встречать на машине к поезду
В три часа ночи твою п.зду.

Невыразимо тошно. Да ещё денег у этого быдла мало, а у автора много, — каково?

Крысиная мордочка Лены
Она какая-то нечеловечек

— и мы вот в это сразу верим. Потому что привыкли верить, что если всех нас талантливо описать, жирными мазками, то жирные мазки останутся, а нас-то уже не будет. Жирные мазки! Сальная речь, воссозданная по ночному дорожному монологу. И где тут талант, в этих полусгнивших квохчущих восклицаниях, натуралистической слюне, летящей вам в щёку, надо у журнала «Знамя» спросить, который любит всякую такую актуал-истероидную манеру изложения, чтобы потом через годы пронести до конца, до края обитаемой земли флаг подвижников, — вот, мол, что пестуем! — вялотекущий верлибр, сложнейшую технику подачи материала, новьё!

Векторá меняются, в том числе рассмотрения. Неизменно одно — выученные родной страной грамоте людишки наши злобятся, коли им уехать некуда. Судьба им сидеть в ночных купе и изображать изо всех сил, что любят и родную милицию, и айкидо, Неурожайку тож, но смертельно боятся наши интеллигентные людишки ляпнуть там, в купе, что-нибудь не то и получить ножкой в обвисший буфер, а потом ещё и ещё — за ненависть, которая первой приходит им на помощь, когда они тщетно стараются что-то понять. За всем этим «мышлением» — страх звериный, страх, сводящий с ума, которого и так немного.

И ненависть у них та же — рабская, тёмная, тошная, от которой впору самой порвать себе внутренние органы, но её-то как раз журнал «Знамя» и неисчислимая рать либералов иже с ними и считает проявлением величайшей личностной свободы.

Народолюбие интеллигенции по мановению консультантов сменило вектор на противоположный, едва интеллигенцию вытеснили из медийного пространства и заменили ТВ-лакеями. Теперь выпертые из полоумного цирка старые клоуны угрюмо изображают из себя аристократию, словно сами двадцать лет назад не были ни народом, ни даже его боковым отростком. Мистерия-буфф.

Лопнет, ей-богу, что-то внутри от досады. Войдут в вагон в грязноватых халатах, с жёлтым чемоданчиком пилюль и скажут — разрыв жёлчного пузыря. От огорчения помре. Иль от мечтательности.

Дотерпеть, достонать до Москвы, и, пока не забыла, — вписать все миазмы на источенную червяками злобы подкорку — вот это труд. Отмстить за склизкий страх выдать себя, за ночь с чужими, за казённое бельё отсыревшее, за фирменный поезд, за общую и частную бесприютность, за то, что пальцем не пошевелил, чтобы стало — приютней. Гады! Вместо того чтоб слушать, внимать — болтали, как со своей. А какая ты им своя, окаянным, пальцем лепленным, хэкающим фрикативно?

Поэту положено быть с его народом
Давай, поэт, давай
Туда, где твоя нация
Ты назгул, поэт, ты не свой, ты не хвастай

Ты полицай, поэт, — помнишь? Передёрни затворчик-то, сними с предохранителя сначала. Стоишь на вышке в тулупчике бараньем, ходишь два шажка влево-вправо, посматриваешь —  как там нация, голодная, холодная, себя чувствует, не назревает ли побег — вправо-влево — а?

Побудь-побудь ещё со своим народом, пока он ходит, говорит, как с престарелым родственником, дышащим на ладан, почитай ему свои бредни, где всё так же плохо, как в желудке, пробующем переварить кустарное придорожное зелье, почитай ему на ночь, чтобы уши его сморщились, а губы скривились в вечную страдальческую ухмылку — хватит, пожалуйста, отпусти меня, дай мне уснуть.

Но суть Искусства строга — оно, именующее себя таковым, будет стоять у изголовья издыхающей страны, пока последнее дыхание её не отлетит. Искусство добьётся своей утопии, дойдёт до неё по трупам своего народа, по горам и долам расколотых идолов — на прорыв, с неразлучным своим автоматом, с премиями и грантами иностранных посольств подмышкой. Дойдёт, ототрёт едкий пот со лба и скажет:

Я тебя отвоюю у всех небес, у всех невест,
Нация
Хоть ты и совершенно безмозглая и безнравственная
Хоть ты и никому не нужна
Дурочка, поражена
В правах, дочка, сестра, жена
Это тебе всё кажется

Ничего, что тут опять центончик? Своих слов-то — кот наплакал, а тут такая поддержка... не обеднеет Цветаева, потерпит, как Христос завещал. Не жена и не дочка, конечно, нация тебе, и не сестра, а заключённая шестого тифозного блока. Встать, сука! Руки по швам! Отвечать по-английски! Чисто! Язык тяни! Кончик на альвеолы. Не «зэ», а «вэ», ясно, корова тупая?

Наконец очнись, давай отважимся
Встать, улыбнуться и накраситься
Сделать зарядку
А потом одеться и отправиться

Попробуем отвязаться

От всего. От морали, от предрассудков — прямиком на панель. К парням с цветными паспортами, с пристойными кошельками, с хорошим произношением.

Разведчица, маленькая разбойница

Первая редакция

И такая концовка текста покажется странной лишь тем, кто уцелеет к тем фантастическим годинам. Потому что уцелеют те, кто воспитан на такой вот мерзостной бредятине, на таком вот потоке вони, исторгающемся из души малой, как , например, у дрозда. Или чебурека.

Лесным разбоем пробует изверившаяся душонка добыть чуточку любви у одуревшей публики. Чуточку извращённой любви, чтобы косой лучик света упал на измождённое личико, стосковавшееся по признанию в широких кругах, в нации целиком. Это — чувствуете? — заявка. Это претензия такая неслабая — любите за ненависть, или... Только вот за ненависть не любят. Это уж совсем извращённым надо быть напрочь, чтобы за ТАКОЕ — почитать, совать в классики. Лермонтова помянете? Да вы с кем его поминаете? Он — любил до того, что зубы лопались. Высоцкий — во «Всё не так» — любил.

А ЭТО — чужое, склизкое, нашёптанное бесовщиной — ненавидит и ненавистью своей гордится, и ненавистью своей покупает себе рай в посмертии, — думает, что покупает. На самом деле — душу сдаёт в ломбард. Выкупит ли? Не верю. Разведчица чего ОНО в родной стране? Во-первых, не родной, а во-вторых, какая там уж разведка, — ВОХРА безжалостная на поминках у здравого смысла.

И вся эта шебуршня — манифест не столько даже авторский (что с такого автора возьмёшь, окромя носовых платков?), а манифест журнальный: в нём наглядно показано, до чего может опуститься вольная наша, оставленная без присмотра либеральщина, до чего она может в отсутствие всякой надобности в себе догуляться. Хуже, чем до махновщины, а? Гораздо.

О чём тут сказано? О том, что дичает интеллигентный человек потихоньку, если ему в духовные вожди или в холопы к вождям охота. Что холодно ему без державного дыхания над ухом. Не-приткни-копыто получается. Значит, привык, сучёнок, чтобы наблюдали, советовали, в бок пихали, следили, чтó малюет, из-за плеча поглядывали, на собраниях обсуждали, кляли или хвалили, или дачку сулили казённенькую, дабы не корячиться, но переписку, во избежание, досматривали. Привы-ы-ы-ык. Как ещё привык! Без начальства тоскливо. Но не ушло оно, как Василь Василь Розанов ляпнул, а лишь отвернулось. Другие у начальства теперь дела — экономику инновационную варганим, не хухры-мухры! Такие бабки моются, что авторам и не снилось. Одна Олимпиада четырнадцатого года знаете, на сколько тянет, сынки? То-то…

Души не чает рыночная интеллигенция в крайностях, бесконечно вращаясь вокруг своей влиятельности-невлиятельности, смотрится в зеркальце, словно престарелая актриска, — хороша ли. Нехороша, матушка, давно нехороша.

Обе ж крайности — и верноподданость, и крайняя оппозиционность — фашизм в чистом виде. Один заливается-одобряет, другой лает — ненавистью исходит. И всё на потеху и всё на продажу. А народ уж двадцать лет как понял, кого надо читать — классику или бульварщину. Те хотя бы его не корят.

Чтобы фашизм не возник, потребна любовь. Та, что жалеет. Прощает.

Фашизм — не жизнь, он — ненависть ко всякой жизни, ко всякому дыханию божью.

И ненависть боится того, что её расчихвостят, увидят, как она нагла, бездарна, пуста и порочна.

И лишь любовь бесстрашна, потому что не боится любить, жалеть и прощать. Юродиво выходит, да правда.

Но в России нашей есть и будут крайние, любящие только ощутимость. И когда их связь с властью рвётся, долго ли до птичьего греха? Связалась птичка с чертями, они и окрутили. Читателю — погадку на нос, а журналу за ругань и пошлятину — обструкцию в среде старых образованцев. Хорошо ли? Не лучше ль мирком, ладком, без холуйского шантажа? Не слышат, литературную политику творят. Тише, дети, папа работает. Пойдёмте подобру-поздорову, как бы не очнулся.