Литературная учеба

ЛУ №1/2010

Рубрика "Литература и современность"

Алёна Бондарева

Рекомендую — дурачок!

На самом деле в русской литературе два вида дураков. Первый — тот дурак, которого высмеивал Зощенко и боялся Мережковский (именно его Дмитрий Сергеевич, очевидно, в силу своей образованности, и называл «грядущим хамом», впрочем, делая акцент на культурном аспекте). Такому дураку свойственны пороки всех мастей, из коих пошлость и глупость, пожалуй, тягчайшие. Балбес этот непоколебим в своей необразованности и страшен в гневе. Думается, именно он ощипывает павлинов в революции да жжёт чужие хозяйства (впрочем, больше развлечения ради, чем для острастки).

Второй же — дурак прикидывающийся — хорошо знакомый нам Ванька, основную часть времени гонящий тюльку да на боку лежащий, а вообще кумекающий не хуже немецких штольцев. Впрочем, фольклоризированный образ деревенского простачка (заметим, именно простачка, а не человека с отставанием в умственном развитии) гиперболизирован, унифицирован, доведён до крайней своей точки и ныне редко встречается.

Другое дело — дураки мнимые, не вписывающиеся в то или иное сообщество (возможно, добровольно не желающие быть его частью). Эта братия испокон веку толпится на страницах русских книг. Многие из гоголевских сумасшедших, почти все чеховские умалишённые, а также идиоты Федора Михайловича Достоевского относятся к их типу. И главное здесь не то, насколько господин такой-то болен (или близок к заболеванию), а то, что же думают другие персонажи на этот счёт. Всё как в случае с Чацким: только окружающим перестают нравиться речи — оратора объявляют умалишённым или сорвавшимся с цепи. А дальше молва, сарафанное радио — и, что называется, обделали дельце. Тут и лечащий врач палаты № 6 становится одним из её пациентов и наравне со всеми её обитателями получает по зубам от сторожа Никиты.

Но то герои прошлых лет. А что же теперь?

Последние два дурака, которых я помню, появились сравнительно недавно и отчего-то не в русской литературе — они были придуманы норвежским писателем Роем Якобсеном. У обоих свои достоинства и недостатки. Речь идёт о Юне — главном герое романа «Чистая вода» и Тиммо — заглавном персонаже «Ангела зимней войны». Впрочем, есть серьёзное «но»: Тиммо — дурачок настоящий. Он отстаёт в развитии, подобное развёртывание образа позволяет Якобсену ввести дополнительную тему чистоты, природности и красоты человеческой личности (это же некогда проделал Достоевский с образом своего Мышкина и Куприн (несколько в ином контексте) — с образом чуднóй Олеси).

Юн сложнее. Он как раз больше относится к типу прикидывающихся, хотя жителями своей деревушки расценивается как поселковый дурачок, что иногда играет ему на руку. Впрочем, выдают его особые представления о морали. «Юн, — он ведь совершает поступки, и законные, и противозаконные, не просто так, а борясь с несправедливостью, защищая себя или восстанавливая недостаток чего-то. Он не злой человек и не хочет всё разрушить и уничтожить». Наверное, поэтому финал книги остаётся открытым, читатель не может сказать с уверенностью, виноват ли Юн в смерти нежно любимой им Лизы, или же действительно обстоятельства так неблагополучно сложились, и он лишь хотел позаботиться о девушке, отдав ей (пусть уже и мёртвой) свою одежду. Пытаясь таким своеобразным способом защитить её, не позволив окружающим увидеть девичью наготу.

Тиммо же ближе всего к тому, что в русской традиции называется юродством.

Кстати, юродивый — дурак неотмирный, доходящий в своей блажи до полубожественного исступления, и оттого не понимаемый, но зачастую принимаемый земными людьми (а порой и почитаемый ими), — существо особое. Так как живёт он не по мирским законам, трудно сказать, когда он прикидывается, а когда устами его действительно глаголет Некто.

Впрочем, в случае Якобсена особого углубления характера не происходит. Тиммо (облегчённый вариант фолкнеровского Бэнджи, да ещё и на норвежский манер) — единственный обитатель деревеньки Суомуссалми, покинутой во время русско-финской войны другими жителями, становится её хранителем (отсюда и смысл названия «Ангел зимней войны»). Особых божественных озарений с ним не происходит, хотя, как и положено в подобных случаях, Тиммо оказывается более человечным, нежели окружающие (однако нельзя не учитывать время действия — война накладывает особый отпечаток и усиливает внутренний конфликт романа).

Но всё же нас интересует не крайнее состояние чудачества, граничащее с мнимой или настоящей святостью (юродством), или мифологизация образа (случай Ивана-дурака), а, если так можно выразиться, средняя прослойка чокнутых. Тех мальчиков, господ и товарищей, которые мыслят не так, как принято, а посему отторгаемы обществом.

Один из подобных (а точнее бесподобных и, пожалуй, последних в своём роде) персонажей был создан, конечно, классиком — Сашей Соколовым. Ученик такой-то, мечтающий быть ветрокрылым велосипедистом и нестись, не разбирая дороги, по дачному посёлку вслед за божественным, незабываемым учителем своим Савлом и одновременно стать тем ночным проводником, который пройдёт рядом с прекрасной Ветой Акатовой, сопровождая её под летучими звёздами в Край Одинокого Козодоя. Этот образ — один из самых поэтичных и загадочных в русской литературе. «Инженер и школьник», ученик специальной школы, школы для дураков, мальчик, страдающий раздвоением личности, он же герой, максимально приближенный к автору. Дурак ли на самом деле? Конечно, нет. Хотя не без странностей и отклонений. Ибо персонаж, как и данная ему речь, сложен. И до конца не прояснён. Остаётся тайной: к чему он ближе — к юродству или психическому нездоровью (двоящееся сознание здесь всё же не симптом, а скорее хорошо применённый литературный приём). Однако, несмотря ни на что, ученик такой-то рассуждает здраво, пусть иногда и путано. «Мы устроим грандиозную массовую гражданскую казнь, и пусть все те, кто так долго мучил нас в наших идиотских спецшколах (а под спецшколой понимается в том числе и целая страна наша. — А.Б.), сами бегают укрепляющие кроссы на каменистых пустырях и сами решают задачи про велосипедистов, а мы, бывшие ученики, освобождённые от чернильного и мелового рабства, мы сядем на свои дачные велосипеды и помчимся по шоссе и просёлкам, то и дело приветствуя на ходу знакомых девчонок в коротких юбочках, девчонок с простыми собаками, мы станем загородными велосипедистами пунктов А, Б, В, и пусть те проклятые дураки, дураки проклятые решают задачи про нас и за нас, велосипедистов. Мы будем велосипедистами и почтальонами, как Михеев (Медведев) или как тот, кого вы, Савл Петрович, называете Насылающим. Мы все, бывшие идиоты, станем Насылающими, и это будет прекрасно».

Не удивительно, что образ этот возник в советское время и сразу же сделался обособленным, равно как и сам его автор. Ибо устами ученика такого-то была произнесена истина. И затронуты темы, корнями глубоко уходящие в историю тогдашнего общества. Репрессии, гонения науки, богоборчество… и многое другое. Каждая тема закреплена за определённым персонажем. Например, показателен академик Акатов. Мы узнаём со слов ученика такого-то, что академик занимается изучением растений, и уже сделал в этой области некоторые открытия и наблюдения, и вот однажды к нему «в дом пришли какие-то люди в заснеженных пальто, и академика куда-то надолго увели, и где-то там, неизвестно где, били по лицу и в живот, чтобы Акатов никогда больше не смел утверждать всю эту чепуху. А когда его отпустили, выяснилось, что прошло уже много лет и он состарился и плохо стал видеть и слышать, зато вздутия на различных частях растений остались, и все эти годы, как убедились люди в заснеженных пальто, во вздутиях действительно жили вредные личинки, вот почему они, личинки, то есть нет, люди, а может быть те и другие вместе, решили отпустить академика, а также выдать ему поощрительную премию, чтобы он построил себе дачу и спокойно, без помех, исследовал галлы¹. Акатов так и поступил: построил дачу, посадил на участке цветы, завёл собаку, развёл пчёл и исследует галлы». По сути описанная ситуация абсурдна, равно как и то, что она со скрупулёзной точностью списана с советской жизни.

А что же теперь? Больше нет Союза и дружественных ему республик. Казалось бы, пал жестокий режим. Но как это ни странно, реальная жизнь не стала вразумительнее. Она по-прежнему не поддаётся толкованию. Здесь премьер в качестве подарка на свой день рождения приглашает в гости писателей немалой величины, и те жалуются ему лишь на дурные условия своего содержания. А средства массовой информации радостно мусолят эту новость, переключая внимание населения с проблем насущных на вопросы менее важные. Но потери у нас не меньше, ведь с рельсов постоянно сходят скорые поезда, провинциальные города выгорают районами, падают никем не примеченные самолёты, и в Интернете ширятся (впрочем, изрядно подкорректированные) сводки о погибших. Однако эфиры ведущих телеканалов тонут в юмористических и пошло-развлекательных шоу-программах (исключая разве что специальные выпуски новостей). Зритель, он же гражданин (уж простите мне высокопарные речи) и читатель (а в большинстве случаев лишь потенциальный читатель), инертен. И непонятно, почему не явится очередной заезжий знакомец со своим наивным восклицанием: «А судьи кто?» За что впоследствии прослывёт дураком и по-чаадаевски канет в Лету. Объявится не на экране, так хотя бы на бумаге…

Но нет. Современные писатели заняты другими делами.

Хотя один дурачок, коему всё же была посвящена целая книга, случился не так давно и в сегодняшней литературе: персонаж романа «Дом в Мещёре» Александра Иличевского — Глеб, молодой человек со странностями. Однако до конца всё же неясно, был ли он изначально болен (сам Глеб делился только рассказами о причудливых снах) или же воспринимался таковым. Дело в том, что в романе Иличевского, как и в книге Саши Соколова, важен не отдельно взятый персонаж или сюжет, а скорее сложный язык, который в итоге и становится героем-повествователем. На него же и делается основная ставка. Поэтому и без того спутанное сознание героя кажется ещё непонятнее стороннему наблюдателю. Впрочем, в русских книгах вообще ни о чём нельзя сказать однозначно — пожалуй, в этом-то и заключается основное отличие нашей литературы от какой-либо другой. Куда ни глянь — везде сложности, двоение смыслов да сюжетные наслоения.

Итак, при помощи Горбуна некий Кортез («Легко заполучив у муниципалитета немного стартовых денег, Кортез разворачивает программу социально-психической помощи одиноким умирающим больным») ловко заманивает Глеба в странное лечебное заведение, где тот начинает путешествие по этажам: «Психические стадии проходит терминальный пациент с момента получения сведений о своей участи. Смена стадий означала переселение с этажа на этаж, и символизм переездов в Доме, имея внятный клинический смысл, тщательно соблюдался. <…> Понятно, что движение по этой цепочке не было однозначно линейным. Случалось, некоторые пациенты умудрялись выписывать весьма замысловатые кренделя в этом замысловатом конфигурационном пространстве». Иличевский придумал неплохую метафору — жизнь как упорядоченная структура этажей. Однако Глеба сложно отнести к нашим чудаковатым правдоискателям. Он лишь безвольно переходит с этажа на этаж (не без рефлексии, впрочем), всё больше и больше позволяя вовлекать себя в этот абсурд.

В остальном же современных писателей мнимые дураки практически не интересуют. В лучшем случае на страницах новых книг эпизодически появляются дауны или сумасшедшие, а также люди с различными умственными отклонениями, вводимые в повествование, как правило, антуража ради, впрочем, не без желания вызвать сочувствие.

Например, в одном из рассказов Галины Щербаковой (сборник «Яшкины дети», текст «Тоска») главный герой нянчит во дворе чужого больного дитятю. Но мальчик этот никак себя, по сути, не проявляет, становясь лишь катализатором мыслей героя, мол, «дефицит счастья», и всё тут.

У Андрея Геласимова в рассказе «Жанна» тоже появляются нездоровый ребенок Сережа и сумасшедший сосед Толик, в детстве защищавший главную героиню. «И они начали драться. И потом дрались всегда. Пока Толик не упал со стройки. Потому что нам нравилось лазить на третий этаж. Мы там играли в школу». Однако и Толик нужен Геласимову лишь для того, чтобы проиллюстрировать совестливость и человечность Жанны, которая в итоге и берёт на себя заботу о нём.

Мельком нарисованы юродивые в книге Бориса Евсеева «Лавка нищих», но опять же скорее ради показа убогости бытия, нежели правдо­искательства и преподнесения замаскированной под бред истины.

Совершенно не понятно, почему мнимые дураки, идиоты и чудики, восстающие против мировой несправедливости и скорби, сегодня не в почёте. Конечно, поэтический образ пламенного и прекрасного Саньки (персонажа Захара Прилепина), тоже инстинктивно стремящегося к правде и по большому счёту жаждущего счастья для всей своей необъятной и всё же ещё крестьянской страны, — важен и великолепен. Но это уже, как говорится, другой, революционный разговор. Да и Санькя, если с ним не согласятся, в дурдом себя запереть не позволит, этот скорее выхватит пистолет, а не будет под рукой огнестрельного оружия — двинет кулаком так, что мало не покажется.

Уж такое теперь время, неспокойное и сумасшедшее.

1 Галл (от лат. galla — чернильный орешек) — патологическое образование на растении. — Примеч. ред.